Письма себе
23.02.2008 г. | Автор Юрий Хейфец |
1
Ты не поверишь, но ты ещё жив. И эта
Странная для поэта стойкость должна давно
Насторожить твоих тайных друзей: явных
Что-то не видно. Их не привлекает, в-главных,
Невыносимый твой нрав, а не в-главных - что ты
Людям несёшь? Покой? Как же…Одни заботы
Да суету, да пыл гения, что не понят…
Может быть, я забыл что-то? Тебя не гонят –
И хорошо. Вполне, в общем, погнать могли бы.
Кто ты своей стране? Мясо со вкусом рыбы.
Что ты Вселенной? Прах, мнящий себя душою,
И воплощённый страх. Кажется, всё? С тобою
Если и говорят, так потому, что скуку
Каждый развеять рад с гномом, набившим руку
В том, чтоб казаться всем вымахавшим верзилой:
Множество скользких тем вынудить можно силой
Враз тебя осветить, если, конечно, силу
Правильно применить, силой считая лесть.
Можно и пошутить, только вот в споры лезть
Я бы с тобой не стал: быстро впадая в ярость
Ты, как анацефал, с мига рожденья старость
Тусклой своей души всем показать спешишь…
Проданный за гроши, ты в кошельке хранишь
Мелочь гордыни … Что ж, как по углам ни ройся,
Сам себя не найдёшь….Кончено. Успокойся.
Хватит. Пришла пора в зеркало глянуть трезво.
Выдержишь до утра – или решишься резво
Точку поставить? Нет. Ты не смельчак, известно.
Если смешон секрет, исповедь неуместна…

2

Пустоту не измеришь ничем, если сам ты не пуст.
Кто не глух – обязательно нем: ведь гимнастика уст
Под личиною слов не спешит гарантировать речь
Обитателю снов, что не топит реальности печь,
А живёт на морозе, где иней иллюзий пустых
Равнозначен угрозе туманов седых и густых,
Что ко лжи приравнять никакого не стоит труда…
Не себя обнимать ты не пробовал? Нет. Никогда.
Не себе потакать не пытался? Какое там, нет.
Не себя понимать, выводить из потёмков на свет
Не себя, каждый миг не собой любоваться самим –
Эти глупые игры ты с детства оставил другим,
Сам себе голова, сам себе и ответ, и вопрос…
Как сумел ты дожить до седых поредевших волос?
Не печалься отныне судьбе одинокой своей:
Пустоту измеряй пустотою оставшихся дней…

3

Ты проснулся в дурном настроении: кружится голова…
Что поделаешь – все мы не гении…Забыл, чьи слова…
Что Иван, что Абрам, - участь, в общем, у всех одна…
Подели пополам глубину колодца, чтобы до дна
Одному опускаться тебе не пришлось на веку
В темь глухую, бояться которой привык ты. Так спать на боку
С детских лет опасаться приучали того, кто глух,
Чтоб не смел он касаться подушки ухом…А пух
И прах одинаково гадки мне лет с семи-восьми,
Не секрет, взятки гладки, хочешь знать – наклонись, возьми:
Просто мы переехали в дом, чей двор проходной
Был завален по горло дерьмом. За кирпичной стеной,
Ограждённой забором с «колючкой», гудел мотор,
То поодиночке, то кучкой, из всех щелей, как из пор,
Из стены, перелетая забор, выметалось перо, и прах,
Будто крысы - толпой из нор, вылетал, и при этом страх
Налетал на меня такой, что, с трудом, затаясь,
Я себя заставлял порой сквозь помои и грязь,
Приникая всем телом к забору, прокрадываться туда,
Где невидимому мотору подвластный во всём всегда,
Вылетал – так мне мнилось! – из чьих-то пустых кишок
То ли прах, то ли пух, и случилось однажды (сейчас смешок
Подавляю с трудом, а тогда я от ужаса в землю врос!),
Что к забору с мешком подошёл, не спеша, пожилой матрос
Отставной, или, может, совсем не матрос никакой, а так,
Ну, какой-то рабочий, одетый в худой пиджак,
Под которым тельняшка виднелась, так вот, с мешком
Подошёл он к забору: хотелось ему тишком
Перекинуть плоды «охоты» через этот забор, потом
Подобрать, уходя с работы продувным проходным двором,
Ну, а тут, у забора, с другой стороны, стоял
Я. Конечно же, вора я в «матросе» не опознал,
А подумал, что он в том мешке и несёт кишки…
В общем, правда, пардон, незнакомец…Мои грешки
Заслонили потом этот мелкий проступок мой,
Но в испуге твоём я виновен… Любой другой
Вообще бы рехнулся, к забору он подойди,
Как всегда, размахнулся бы, фразу «не укради!»
Презирая по-русски, логично, через забор
Перебрасывая привычно всё, что привычно спёр,
И отскакивая на метра, должно быть, три,
Ошалев, как от ветра в лицо, от визга и кри-
Ка, что с той стороны забора какой-то гад
С силой русского хора, на все голоса подряд
Поднял, вдруг!...И чего я сейчас, не пойму, зачем,
Вспомнил это?...Который час?...Ошалел совсем,
На работу же надо, дурак, да давай быстрей!...
Не проснуться никак…Настроенье ещё дурней,
Чем в момент пробужденья…И всё-таки, голова
Кружится…Без сомненья, соседка была права,
Это возраст, ну, да, пятьдесят четыре…Пора, видать…
Вот беда так беда: неумение вспоминать…

4

Я ехал в поезде метро – и плакал стоя.
Вагон мотало, как ведро, насквозь пустое,
Хотя в такую я попал лихую давку,
Что пожалел, что не связал с утра удавку…
Конечно, было б веселей в петле болтаться,
Чем злобой бешеной своей перемогаться,
Вминая пах в обвислый зад кургузой девки,
Пока колёса голосят на этой спевке,
Где стыки тактовым чертам вполне подобны,
Где нас послать ко всем чертям давно способны,
Те, кто затеяли всерьёз все игры эти,
Быть не желая за вопрос прямой в ответе…
Я ехал в поезде метро – и ёрзал грудью
По сбившемуся в ком хитро приблудолюдью,
По опостылевшему мне простонародью,
По потерявшему в цене мордоуродью,
По шубам, курткам и пальто, по обдергайкам,
По ладно скроенным манто и по фуфайкам,
По судьбам, сумкам и долгам, по пьяным ссорам,
И по любовникам, врагам и сутенёрам…
Я тёрся телом об углы тупые мира,
Что источал из-под полы то смрад сортира,
То суррогатов аромат и дух подделок,
То злой сивухи тяжкий яд, то опохмелок
Пивных дыханье, то душок прогнившей темки –
Короче всё, чем пахнуть мог вагон подземки…
Мне упирался локоть в бок, мне в спину били
Глаза, что видели острог и в ссылке стыли,
В лицо мне шмыгали носы и рты кривились,
И пальцы цвета колбасы вокруг роились
Подобьем щупальцев тугих и лап паучьих
И прочих мерзостей других, донельзя сучьих…
Я ехал в поезде метро и тихо плакал.
Горело всё моё нутро, как будто на кол
Я был посажен по суду толпы присяжных,
Носы уткнувших в ерунду статей бумажных,
Принявших суетливо сан статей закона
По воле тех, кто сын и пьян до отрубона,
До рвоты жёлчью, до тошнот ежеминутных,
До колик почечных, до вод кроваво-мутных,
До осознанья своего глухого скотства,
До отвращенья от его воспроизводства,
От дикой тупости своей неистребимой,
От узнаванья лиц блядей в лице любимой
И от того, что вышел весь коньяк с рассветом,
И от меня, что плакал здесь, в вагоне этом…

5

Папа, мама, вы были живы - я не любил вас, ей-Богу! Или
Всё же любил? Но тогда зачем я оставлял вас надолго? С кем
Вы вечера проводили, если я уходил? Если б вы воскресли
Прямо сейчас, я бы жил не так, правда! Да я бы любой пустяк,
Что вас расстраивал, свёл бы к шутке, я бы выстраивал промежутки
Между разлукой и встречей вдоль, не поперёк, я бы вашу боль
Всю переплавил в свою – мне было это дано: недостатка пыла
Я не испытывал, что хотел, то и творил…Я от вас успел,
Помню, уйти навсегда – и даже грезил, что вы о своей пропаже
В наглом лице моём сожалеть будете вечно…Тугая плеть
Памяти нынче не даст пощады мне, дураку…Никакой награды,
Кроме стыда, я и ждать не мог…Что там невыученный урок,
Что там куренье на перемене, ругань по фене, припадки лени –
Всё это Бог не поставит в счёт…То, что под сердцем сейчас печёт,
То, что снедает нещадно душу, я и не выскажу: просто трушу,
Просто прощенья не мне просить – поздно.…Пока продолжаю жить.
Да и когда вас увижу снова там, где в избытке тепла и крова,
Где словеса не нужны совсем, я не смогу искупить ничем
То, что по совести искупленью не подлежит. Не внимай же пенью
Осоловевшего соловья, Господи Боже! Судьба моя,
Папа, мама, не в вашей власти. Не отвести от меня напасти
Вам. И не надо. Пойду, усну, камнем холодным - во тьму, ко дну…

6

На склоне лет трава забвения
Покрыла тайную тропу,
Пробитую для восхождения
Проводником моим незримым,
Чтоб я прошёл – стопа в стопу,
След в след – туда, где сизым дымом
Окутана моя вершина,
Чей воздух горек, как крушина…

Да, мне казалось, пойло адово
Мной было выпито не зря,
Я знал, что просто выжить надо во
Глубине расщелин хищных,
И вот теперь, когда заря
Условий ангельских жилищных
Пылает над душой моею,
Я не готов расстаться с нею…

Нет, не покой и волю вольную
Скрывает синева небес!
Тревогу ощутив крамольную,
Я враз утратил все надежды,
И страха беспощадный бес
С меня, последнего невежды,
Семь шкур содрать не постыдится:
Ведь он и Бога не боится!

За шаг до цели, что намечена
Была, я в землю камнем врос,
Моя святыня изувечена,
Поругана и беспощадно
Осквернена, и злой вопрос,
Чтоб прочим было неповадно.
Меня терзает и тиранит,
И сердце трепетное ранит:

Откуда эта горечь странная?!
Всё быть должно совсем не так!
Не эта пелена туманная
Мне наяву являлась с детства,
Я света ожидал, но мрак
Оставленный не мне в наследство,
А предназначенный другому,
Вдруг, к моему прибился дому…

Зачем вершина, льдом покрытая,
В стеклянный пик превращена,
Которым подоплёка скрытая
Беды, забытой у подножья,
Бестрепетно отражена,
И где ты ныне, милость Божья,
Что ввысь звала меня вначале
Со дна ущелья злой печали?

За что я принял все мучения
Неодолимого пути,
Когда над пропастью сомнения
Карабкался, как одержимый,
И заставлял себя идти
Сквозь камнепад неудержимый,
И падал вниз и поднимался,
И к небу полз, и вновь срывался?!

Неужто страшные страдания
Затем лишь мне послал Господь,
Чтоб ныне все мои старания
Свести на нет травою цепкой,
Что жадно оплетает плоть
Мою и, душу хваткой крепкой,
Обняв, никак не отпускает,
Как будто смерть меня ласкает,

Как будто этот склон обрывистый,
Где я, угрюм и недвижим,
Стою под ветром, что, порывистый,
Согнуть в дугу меня желает,
Был уготован мной самим
В могилу мне, и навевает
Недаром мне трава забвенья
Сон, что не знает пробужденья?...

Да. Я собой обманут. Некому
Слать жалобы, поклоны бить,
Сулить добычу…. Тёмен век: ему
Не жалко ни моей лампады,
Ни лунной… И не отсудить
У самого себя пощады.
Мой проводник, прости беднягу:
Я сделать не могу ни шагу…

Прости меня, моя незримая,
Моя волшебная мечта,
Моя любовь необоримая!
Прибившись к твоему порогу,
Я знаю, с чистого листа
Начнёт к тебе свою дорогу
Отсюда тот, кому, быть может,
Поможет ночь, что звёзды множит:

Он не заметит мой белеющий
В траве скелет, и на восход,
За ледяной макушкой реющий,
Пойдёт, поспешно огибая
Карниз последний, что идёт
Вокруг вершины, весь пылая,
Пойдёт он, чая встречи близкой
С тем, кто, не зная страсти низкой

Служить себе, тропою тайною
Сквозь годы вёл его сюда!...
Сражённый истиной случайною,
Что одинок, он в море света,
Там, где небес горит слюда,
Увидит, как ужасна эта
Судьба!... Но непричастен, к счастью,
Я буду хоть какой-то частью

К его беде. Непоправимая,
Она ему дышать не даст,
Его проклятий тьма голимая
Мой слух уже не потревожит.
Травы забвенья горький пласт
Слежавшийся навек стреножит
Мой скорбный дух ещё задолго
До часа погашенья долга

Несчастным, им. Его невинная
Душа едва ли ощутит,
Как повернёт назад старинная
Рассохшаяся барка мира.
Он будет проклят и забыт,
Как та расстроенная лира,
На коей, истекая ложью,
Пел Люцифер во славу Божью…

7

Я за всё благодарен, о, Боже, за всё благодарен,
За любовь, за беду, за разлуку, за крик и молчанье,
И за те времена, что я выстрадал, пуст и бездарен,
И за те, что во мне пробудили таланта дыханье,

Матерь Божья, спасибо тебе, что меня сохранила,
Не дала удавиться в темнице отчаянья злого,
Камень злобы и зависти в озере слёз утопила
И позволила спеть, что хотелось – от слова до слова,

О, мой ангел-хранитель, тебе поклониться желаю:
Всё со мной претерпел ты, что щедро судьба отпустила,
Мы с тобою прошли над геенной, ступая по краю,
Сквозь бездонную темень, чья сила гасила светила,

И тебе, сатана, никогда я не брошу упрёка:
Ты меня баловал, прибегая заученно к дыбе,
Ты учил мою душу глядеть в небеса, где далёко
Громоздилось на облаке облако глыбой на глыбе,

Забывая про боль, я следил, как воздушные замки
Строит ветер лихой – и, не брезгуя чёрной работой,
Из зашуганных шашек выходят созвездия в дамки,
Наплевав, что отчаянно давится месяц зевотой,

Я повадился сравнивать кровотеченье заката
С пустяковой царапиной, если её наносила
Мне на сердце бестрепетно очередная утрата,
Что меня на руках, как потом выяснялось, носила,

Я привык проверять по просторам пустого пространства
Тесноту моих мыслей, сбивающихся на чечётку,
И привычки такой обретаемое постоянство
Приучило меня и осанку держать, и походку…

Знаю я, дорогая, что ты мне опять не поверишь:
У тебя на глазах я всегда пребываю в тревоге,
Но когда я уйду, ты слова мои эти проверишь,
По окрестным церквям обивая уставшие ноги,

Ты ещё отойти не успеешь от горького стона,
Не успеешь оплакать ушедшую тихо свободу,
Как Владимирской Матери Божьей ответит икона:
«Он прошёл за тебя и огонь, и холодную воду,

И трубящую медь, и по узким уступам спускался,
Чтобы жаром души растопить ледяные заслоны,
А за то, что в миру он и сам на тебя опирался,
Так за это он нынче и бьёт благодарно поклоны,

Он твой дух закалил, он тебя подготовил к уроку
На примере своём ни о чём не жалеть, дорогая,
И суметь подойти к отведённому Господу сроку.
И любить даже ад ради тех, кто сподобился рая!»

11.02.08.