ник
11.11.2007 г. | Автор Марина Королёва |

Марина Королёва


НИК


Мистерия в 2-х действиях


Действующие лица


Ник
Вадим
Вадим Николаевич (Вадим 20 лет спустя)
Боря
Борис (Боря 20 лет спустя)
Маша
Мариам (Маша 20 лет спустя)
Марьяна* – дочь Мариам, лет 20-ти
Серый, Грин **- помощники Вадима и Вадима Николаевича, люди без возраста.
Мать Вадима
Арина – жена Вадима Николаевича
Алина – секретарша Вадима Николаевича
Доктор
Официант


   Действие происходит то в России, то в одной из стран Средиземноморья, а также в двух временах – в настоящем и двадцать лет назад.

 

 

* Предполагается, что Машу и Марьяну играет одна актриса.
**  Двадцать лет назад были в каких-то бесформенных куртках и кепках, сейчас в дорогих костюмах.

Действие первое

СЦЕНА 1

       Больница. Сестринский пост в коридоре. На столике – телефон. Гинеколог Боря в белом халате за столом. Поодаль стоит Маша.

БОРЯ (по телефону).  Она думает. Вон, у окна стоит. Что? Я всё ей сказал. Ладно, погоди, сейчас еще раз спрошу. (Медлит несколько секунд, потом обращается к Маше). Ну как, ты что-нибудь надумала?
МАША (не оборачиваясь).  Еще минутку подождите.
БОРЯ.  Ничего, думай-думай (По телефону.) Нет, она еще не решила. Я перезвоню.
МАША (резко обернувшись).  Да. Я решила.
БОРЯ (с облегчением).  Ну вот и молодец! Надумала – и хорошо. Значит, так… Тапочки, халат есть с собой?
МАША.  Нет.
БОРЯ.  Ладно, это ничего, мы найдем. Подожди, сейчас расскажу, что дальше делать. (По телефону) Алло, алло, она надумала… Да-да, прямо сегодня, сейчас. Халат и тапочки мы ей дадим. А? Как это зачем? (Оглядывает Машу, немного растерянно) Она же в сапогах у тебя… Не за что. Да, жди меня в кабинете. (Кладёт трубку. Маше) В общем, так: иди  на первый этаж, в приемный покой. Скажи – от меня. Там всё будут знать, я сейчас туда позвоню. Оформляйся.
МАША.  Да. Хорошо.
БОРЯ.  Я потом спущусь за тобой (хочет уйти).
МАША.  Хорошо. (Пауза). Доктор! Я хотела спросить (запинается)…
БОРЯ.  А, ты не знаешь, где лифт? Вон, за углом.
МАША.  Нет. Я хотела…
БОРЯ.  А-а! Туалет? Здесь, на этаже, в конце коридора. Найдешь? Ну давай, увидимся внизу. Мне еще в палату забежать надо.
   Боря уходит. Маша через несколько секунд – тоже.
  Боря появляется снова. Набирает телефонный номер.
БОРЯ.  Алло, забыл тебе сказать: вечером можешь ее забрать. Отойдет от наркоза, отлежится часика три – и забирай. Что? А кто ее заберет? Что значит «сама»?... Спасибо тебе, конечно, деньги хорошие, на дороге не валяются, я за такие месяц пашу. Только одной ей трудновато будет добраться. Всяко, знаешь, после этого бывает: слабость, обморок. Температура может подняться, голова закружится. Как ты сказал?... Да в такси-то я, конечно, ее посажу. Нет, больше не надо, этого на тридцать такси хватит. Только ты подумай все-таки. Улетаешь? Ага. Ну ладно… Эй, стой, как ее зовут? Маша? (В трубке отбой)
    Боря стоит молча несколько секунд. Потом уходит. Тут же возвращается – почти бегом. Снова набирает номер.
БОРЯ.  Алло! Да, это снова я. Знаешь что… (резко) Пошел ты, знаешь куда? То, что слышал. Пошел ты, говорю, со своими деньгами! Забери их со стола и катись. На такси у меня и у самого найдется. (Заканчивает разговор. Снова набирает номер. По телефону). Это Боря. Девочки, я сейчас спущусь в приемное, а потом сразу в операционную. Кто будет спрашивать – пусть звонят после двух. Да, и еще: там у меня в кабинете сидит один… ну да, да. Вышел? Тогда закройте кабинет на ключ. Больше ничего, спасибо, пока.  (Вешает трубку. Поднимается, чтобы уйти. Снова садится. Снимает трубку, набирает номер). Приемное? Это Боря. У вас там девчонка сидит, от меня. Ну да, Маша. Подождите пока, не оформляйте. Скажите, пусть выйдет в коридор, я сейчас.
    Уходит.


СЦЕНА 2

     Клиника «Мариам». На сцене – высокая больничная койка, над ней – мониторы, на ней - забинтованный человек.  У изголовья стоит молодой человек в зеленом медицинском халате. Это Ник.
  Входит Борис в таком же халате, с ним Серый и Грин в костюмах. Все трое кивают Нику. Тот безучастен.

СЕРЫЙ.  К вам мы его перевезли потому, что у вас по-русски говорят. У него с иностранными языками не очень.
БОРИС.  Ему они сейчас вряд ли потребуются. В коме мало кто разговаривает, тем более на других языках.
ГРИН.  Конечно, если надо, мы бы переводчика при нем посадили, не вопрос…
СЕРЫЙ.  Да не в этом дело. Рекомендовали нам вашу клинику: сказали, чудеса творите.
БОРИС.  Насчет чудес ничего не знаю, но работаем хорошо, это точно. Клиника небольшая, как все частные здесь, оборудование новейшее, несколько русских врачей. Ну, точнее, бывших русских.
ГРИН. Бывших русских не бывает, доктор.
БОРИС.  Не знаю, вам виднее. Если есть новые русские, должны быть и бывшие.
   Входит женщина, прекрасно одетая, европейской внешности.
БОРИС. Знакомьтесь, господа. Мариам, директор нашей клиники, по совместительству – моя жена. (Мариам) Это его помощники. (Все здороваются).
СЕРЫЙ.  А, вот почему клиника называется «Мариам». Понятно. (Мариам) Это я Вам звонил. Спасибо, что быстро все организовали.
МАРИАМ. Это было нетрудно, поверьте. Теперь главное, чтобы мы сумели помочь. (Мужу) Что ты скажешь, Борис? Хотя бы по результатам первичного обследования.
   Все четверо подходят к койке с неподвижно лежащим больным.
БОРИС (с документами в руках).  Кома. Тяжелая травма позвоночника. Переломы. Ожоги.
СЕРЫЙ. Это мы знаем, доктор. Вы лучше скажите, какие прогнозы? Он выйдет из комы?
БОРИС.  Он в очень тяжелом состоянии. Опыт ведения таких больных у нас есть, а в остальном – как бог даст. Так, кажется, мы говорили в России? Хотя врачу так вроде говорить и не пристало.
МАРИАМ.  Поверьте, в таких случаях прогнозы действительно мало что значат.
ГРИН.  Вы же понимаете, о деньгах речи не идет. Любые деньги, любые лекарства, из любой точки земного шара, в любое время дня и ночи.
МАРИАМ.  Можете не повторять, господа. Мы всё прекрасно понимаем. Кстати, уровень безопасности вас устраивает? Если вы считаете нужной какую-то дополнительную охрану, мы не возражаем.
  Все четверо смотрят на Ника.
СЕРЫЙ.  Да нет, думаю, больше нам никто здесь не понадобится. А, Грин? (Тот пожимает плечами) Потом посмотрим.
МАРИАМ. Я не спросила вас, его родные сюда не собираются приехать? Вы поставили в известность семью?
ГРИН.  У него нет семьи. С женой последней в разводе, детей у них не было. Мать была, но давно умерла. Один он, в общем.
МАРИАМ.  Но ведь в машине с ним, кажется, была женщина? В момент аварии? Мы слышали в новостях.
  Серый и Грин переглядываются.
ГРИН.  Мы бы не хотели вдаваться в детали.
СЕРЫЙ (неохотно): Да, девушка была, случайная попутчица. Не уверен даже, что он успел спросить, как ее зовут. Она в больнице.
ГРИН (сдержанно): В той, откуда мы его забрали. Почти не пострадала. И со страховкой у неё всё в порядке, она гражданка вашей страны.
СЕРЫЙ.  Мы ответили на вопрос, но, честно говоря, хотели бы просить вас забыть об этом разговоре.
МАРИАМ. Но ведь полиция наверняка захочет здесь побывать – авария была серьезная, о ней сообщали. Могут журналисты приехать.
СЕРЫЙ. Ну, полиции придется подождать, пока он выйдет из комы. Вас-то не было при аварии, что вы можете рассказать?
ГРИН. А журналистов – гнать. Никаких комментариев, и всё. Слетаются, как вороньё, понимаешь. (Мариам) Мы можем на вас полагаться?
МАРИАМ.  Господа, среди наших пациентов были очень известные люди, в том числе и из России. Поверьте, мы не сохранили бы такую репутацию, если бы пускали сюда журналистов и раздавали им комментарии.
СЕРЫЙ.  Вот спасибо. Хорошо, что мы друг друга поняли.
МАРИАМ.  Это наша работа.
ГРИН (Борису). Скажите, он сейчас чувствует что-нибудь? Слышит?
БОРИС.  Не думаю. Хотя… кто знает, что чувствуют люди в коме?
МАРИАМ (смотрит на часы).  Господа, прошу прощения, мне надо вернуться в кабинет – у меня назначена встреча. Кстати, Борис, ты мне тоже нужен. (Серому и Грину) Пойдемте? Пациентом сейчас займутся, ему надо сделать еще некоторые обследования.
     Все кивают Нику  и выходят. Ник склоняется над больным, всматривается в него, затем выпрямляется. Садится на стул у изголовья и замирает.
   В коридоре Мариам, Борис, Серый, Грин.

СЕРЫЙ.  Заходить будем два раза в день – утром и вечером.
БОРИС. Как угодно, господа. Сразу скажу – сейчас ваше присутствие бесполезно. Впрочем, вы никому не помешаете, ему в том числе. Когда и если он придет в себя, мы немедленно вас найдем. (Звонит телефон, Борис отходит с ним сторону). Извините. (В трубку) Алло. Да, я. Что?... Вы уверены? Этого не может быть. Еще раз, в какой? (Отходит дальше)
МАРИАМ (Серому и Грину). Пока наша задача – поддерживать его нынешнее состояние и ждать. К сожалению, в этом смысле мне больше нечего вам сказать. Борис говорит – чудо, что он вообще жив.
ГРИН. Скажите, что у него с лицом?
МАРИАМ. Лица у него почти не осталось – прежнего лица, я имею в виду.
ГРИН. То есть, потом нужна будет пластическая операция?
МАРИАМ.  И не одна, я думаю. (Смотрит на Бориса. Обращаясь к нему)  Кто там? Что-то срочное?
БОРИС.  Прошу прощения, господа. Мариам, мне нужно уехать часа на два. Я потом всё расскажу. Ты справишься сама? (Кивает, уходит)
МАРИАМ (продолжая, Серому и Грину).  Говорить о пластике лица сейчас не просто преждевременно – это совершенно бессмысленный разговор. Сначала он должен выжить. Потом – выйти из комы… В общем, господа, мы обо всем договорились. Последнее: с оформлением бумаг мы готовы подождать, но вы не можете хотя бы мне, один на один, без свидетелей, намекнуть – что это за человек? Мне как директору клиники это следовало бы знать.
    Серый и Грин  переглядываются.
СЕРЫЙ.  Нет, не сейчас. Пока он не придет в себя и сам не даст «добро».
МАРИАМ. Поймите меня правильно, господа… Мне не хотелось бы неприятностей.
СЕРЫЙ. Да мы гарантируем: никакого криминала. Просто он ехал сюда инкогнито, отдохнуть, и не хотел, чтобы об этом кто-то знал. Подождем. Если бы не авария, вообще ни одна душа бы не узнала.
МАРИАМ. Хорошо, господа. Я полагаюсь на ваше слово. Подождем.
   Помощники уходят. Мариам, вспоминая что-то, возвращается к постели больного.
МАРИАМ (Нику). Вам что-то нужно? Если потребуется - достаточно нажать кнопку звонка над кроватью, это вызов медсестры. И вообще, обо всем сразу сообщайте.
  Ник кивает.


СЦЕНА 3


   Вадим, мать.
МАТЬ. Ты опять дома не ночевал.
ВАДИМ. Ма, сколько можно, мне не три года. Где я, по-твоему, должен ночевать – с тобой?
МАТЬ. Грубиян. Весь в своего отца.
ВАДИМ. Ма, ну что ты, в самом деле, опять с этим отцом! Я его видел-то в последний раз… как раз года в три, между прочим. А с тобой живу почти тридцать лет!
МАТЬ. Так где ты ночевал, Вадик? И почему ты не на работе? У тебя что, выходной?
ВАДИМ. Нет, ну это невозможно, ты мне допрос устроила! Ночевал где положено, и у меня выходной. Всё?
МАТЬ. Нет, не всё. Знаю я твоё «где положено»! Тебя видели в ресторане.
ВАДИМ. И что? Ресторан – не бордель.
МАТЬ. Я тебя таким словам не учила, негодяй! И откуда у тебя деньги на рестораны?
ВАДИМ. Да у тебя там шпионы, что ли? Ты целую сеть расставила по городу?
МАТЬ. Валентина Ивановна сказала.
ВАДИМ. Кто это – Валентина Ивановна?
МАТЬ. Ты не знаешь, у нее брат гардеробщиком в ресторане. Вадик, откуда у тебя деньги? Откуда у врача могут быть деньги на ресторан?
ВАДИМ. Считай, что меня пригласили. Приглашают.
МАТЬ. «Считай» - или «приглашают»?
ВАДИМ. Эх, мать, какой же ты экономист? Ты следователь! Берия в юбке!
МАТЬ. Я-то как раз экономист, потому и знаю, что на твою зарплату в рестораны не походишь.
ВАДИМ. Ма, успокойся, никакого криминала. Я хорошо работаю. Я хороший врач. Важный, нужный. Вот меня и приглашают – благодарные больные.
МАТЬ. Рассказывай… Да, и вот еще что. Выбрось ее из головы.
ВАДИМ. Это ты про что?
МАТЬ. Сам знаешь. Выбрось ее из головы, я сказала. Я с ней виделась.
ВАДИМ. С кем?... Мать, ты с ума сошла? Что ты лезешь не в своё дело?
МАТЬ. Это я-то не в своё? Мой сын – и не моё дело? Да я на пороге лягу – а этому не бывать.
ВАДИМ. Да чему «этому»-то?! Я что, жениться собираюсь?
МАТЬ.  Если б ты жениться собрался, я бы с тобой не так разговаривала! Но чтоб и встречаться не смел, она тебе не пара.
ВАДИМ. Да ведь и я не подарок, ты сама сколько раз говорила.
МАТЬ. Ну, это как посмотреть… Но здесь даже и говорить не о чем. Мне твоя медсестра сказала, как ее зовут.
ВАДИМ. Я ж говорю – у тебя везде шпионы!... Маша ее зовут.
МАТЬ. Да если бы!... Я и имен-то таких не знаю, как у неё. И то-то я смотрю: кудрявая, глаза черные. И ты думал, я буду спокойно на это смотреть? Как ты карьеру свою губишь?
ВАДИМ. Подожди-подожди… Ты говоришь, виделась с ней? Когда?
МАТЬ.  Вчера. Она из института выходила.
ВАДИМ.  Что ты ей сказала?
МАТЬ.  Что надо, то и сказала, она запомнит. Спасибо мне скажешь потом!
ВАДИМ.  Ох, мать, зачем ты это сделала? Не думал я жениться, я бы и сам разобрался! Да я уже и разобрался.
    Звонит телефон.
ВАДИМ (по телефону). Да, слушаю. Конечно, помню. Да, сейчас выхожу. Скажите номер машины (записывает).
МАТЬ (про себя). Ну, а раз не думал, то и говорить не о чем. (Вадиму) Ты куда это?
ВАДИМ (собирается, берет чемоданчик). Забыл. Дело одно есть. Не жди меня, я, может,  и не вернусь сегодня. И, кстати, не исключено, что мне вообще придется улететь в командировку  – денька на три, не больше. Может, даже сегодня. Я тебе позвоню, если что.
МАТЬ. Ох, Вадим, какая еще командировка? Достукаешься ты, как отец твой…
ВАДИМ. Ма, никогда мне больше так не говори, слышишь? (Целует в щечку, уходит).


СЦЕНА  4

     Маленькое кафе в аэропорту, в России.  Круглые столики. Входят Вадим с чемоданчиком, Серый и Грин.

ВАДИМ. Ну что, мне, в общем, всё понятно. Хотелось бы, конечно, знать, кто это. К кому летим, Серый?
СЕРЫЙ. А вот это, доктор, уже лишнее будет. И, чтобы вопросов не возникало, вот задаточек. (Кивает Грину, тот достает из кармана конверт, передает Вадиму). В обиде не останешься. Остальное – потом, на месте, когда всё сделаешь.
ВАДИМ.  Да хоть куда летим-то?
СЕРЫЙ.  Куда – ты и так узнаешь, сейчас вот билеты принесем, сядешь в самолет, тебе всё скажут: «Наш самолет совершает рейс…» - ну, как там они говорят-то…
ГРИН.  На Север летим, мы ж тебе говорили. Лёнька должен был предупредить.
ВАДИМ. Да он предупредил, только без подробностей.
СЕРЫЙ.  Попробовал бы он подробностями сорить! Забыл бы, как самого звать… Нам тебя рекомендовали, сказали – работаешь хорошо, человека после твоего скальпеля не узнать. Как новенький, маме родной можно предъявлять – не признает.
ГРИН.  И вопросов лишних не задаешь.
СЕРЫЙ.  А ты, видишь, всё-таки любопытный оказался. Ну, в общем, так. Возвращение через три дня. Успеешь?
ВАДИМ.  Сама операция – несколько часов. Потом пару дней надо понаблюдать пациента.
ГРИН.  Эх, знал бы он, что его пациентом называют! Катался бы от смеха.
ВАДИМ.  Пластическая операция – не шутки, между прочим, он хоть знает это?
СЕРЫЙ.  Так и он у нас не шутник. (Грину) Скажи, Грин? (Тот кивает).  (Вадиму) Да ты сам увидишь. Серьезный мужик, одним словом. Многих в кулаке держал – вот так (показывает кулак). А тут вот такая история с ним приключилась… В общем, исчезнуть ему надо. И чтобы ни одна собака не узнала.
ГРИН.  Мы с тобой так откровенно, потому что Лёнька ручался. Доктор - могила, сказал, можно доверять. Понял, доктор? Ты - могила!
   Поодаль возникает Ник. По виду –  типичный геолог или турист, с рюкзаком.  Он ищет свободное место. Наконец садится за свободный столик с бутылкой и стаканом.
ВАДИМ.  Ну и шуточки у вас… Так вот, пару дней я его там понаблюдаю, расскажу вашему врачу, что дальше делать, как повязки менять, а потом надо будет швы снимать.
СЕРЫЙ.  Тогда опять тебя привезем, готовься. Чтоб уж окончательный марафет ты сам навел. Новое лицо – это тебе не новая жопа, должно быть с иголочки! Тамошний лепила не справится.
ГРИН. В общем, часа два у нас еще до вылета. Мы в кассу, с обратным билетом разбираться. И еще кое с кем встретиться надо. Ты тут пока пивка, водочки, бутербродиков… Не стесняйся. Лететь долго.
ВАДИМ.  Это сколько же?
ГРИН.  Да часов (считает на пальцах)… часов восемь.
ВАДИМ.  Ну, вы даёте! (оглядывается вокруг) Тут и мест-то свободных нет.
СЕРЫЙ.  Вон там в углу, смотри, парень один за столиком. Не стоять же два часа! Ладно, мы скоро.
   Серый и Грин уходят.
   Вадим подходит к столику, где сидит Ник.
ВАДИМ. У вас тут место свободно?
   Ник кивает.
ВАДИМ. Вы уж извините, что потревожить пришлось, но больше негде, а до отлета еще два часа.
НИК. А куда вы летите?
ВАДИМ.  Не знаю.
   Ник поднимает голову, смотрит.
НИК.  Как это не знаете?
ВАДИМ. Да вот так уж вышло. Ну, то есть, знаю, что в командировку. А билет мне сейчас товарищи принесут, тогда и узнаю.
НИК.  И вы соглашаетесь лететь, не зная куда? (Глядя на чемоданчик) Почти без вещей?
ВАДИМ.  Соглашаюсь. Да мне не впервой такие командировки. А всё, что надо, при мне.
НИК.  Рисковый вы человек. Я, наверное, не согласился бы… Пивка со мной?
ВАДИМ.  Не откажусь. Стакана вот только нет.
  Ник достает из рюкзака стакан, ставит на стол.
ВАДИМ.  А ты предусмотрительный,… как зовут тебя, если не секрет?
НИК.  Ник.
ВАДИМ.  Это Николай, что ли?
НИК.  Нет. Просто Ник.
ВАДИМ.  Американское имя какое-то. Ты американец?
НИК.  Да вроде нет. Пива?
ВАДИМ. Наливай. Ну что ж, давай за мою командировку – чтоб всё удачно прошло, и за тебя… Ты-то куда летишь?
НИК. К девушке. Любимой.
ВАДИМ.  Счастливый. Так тем более надо выпить. Давай! (Выпивают) Блондинка, брюнетка?
НИК.  Кажется, брюнетка. Сейчас вспомню… Да, наверное, брюнетка.
ВАДИМ (всматривается в Ника).  Слушай, мне сначала показалось, ты трезвый, а ты уже хорош.  Как же ты не помнишь, какой у твоей девушки цвет волос?
НИК. Нет, вот вы сейчас спросили, и я вспомнил: да, у нее кудрявые волосы, черные. А вообще-то я об этом не думал. Я ее люблю.
ВАДИМ. Счастливый. Я вот не знаю, что это такое.
НИК. Не знаете, что такое любить?
ВАДИМ. Не знаю. Ну, то есть, не то чтобы совсем… Я влюблялся часто, и в меня влюблялись. Сначала вроде хорошо идет: любовь-морковь, милая-дорогой, а потом как будто щелкнет что-то – и всё рассеивается, как дым.
НИК. Еще?
ВАДИМ. Давай. (Выпивают)
НИК. Но родители-то есть у вас? Мама, отец?
ВАДИМ. О, мать у меня – ого-го! Она меня без отца растила, за двоих. Мать я люблю, хоть и давит она на меня страшно.
НИК.  Ну вот, а говорите – не знаю, что такое любовь.
ВАДИМ. Ты же понимаешь, я не о том. Мать я от себя не отделяю, это, считай, я и есть. А вот так женщину полюбить, чтобы она заслонила и отца, и мать, и меня самого – так я не умею.
НИК. Может, просто не встретили еще такую?
ВАДИМ. Может, и не встретил. А может, нет во мне этой железы.  Так один мой приятель говорит, Борька: «нет во мне этой железы». Он, правда, это о зависти. А я вот о любви: ну нет во мне этого! Хотя, была тут одна девчонка, и знаешь, совсем уж, было, мне показалось, что это ОНА. Ты говоришь, любовь твоя – брюнетка? Вот и эта тоже была.
НИК. А что с ней случилось?
ВАДИМ. Да ничего не случилось. Жить будет. Налей-ка мне еще. (Ник наливает) И я переживу. Всё равно мать никогда бы не согласилась, никогда. Она еврейка.
НИК. Кто, мама ваша?
ВАДИМ. Нет, девушка.
НИК. Ну и что?
ВАДИМ. Да вот и я поначалу думал – ну и что? То есть, я вообще об этом не думал. Но мать, когда узнала, чуть не умерла.
НИК. Так что же, вы ее бросили?
ВАДИМ (морщится). Э, слушай, оставь ты это! Мы не в театре. Никто никого не бросает, никто никого не обретает. Скажем так: мы расстались. И всё, и точка. На мой век хватит кудрявых брюнеток. И блондинок. Вот и мать так считает. И давай за это выпьем! (Ник наливает. Выпивают).
НИК. А может быть, вам не надо никуда лететь?
ВАДИМ. Как это?
НИК. Ну, у вас же пока все равно нет билета. И куда вам лететь, вы не знаете. Я тут останусь, если хотите, скажу вашим знакомым, что вы передумали. А вы поедете к своей девушке. Может, еще не поздно.
ВАДИМ (недобро смеется). Ну, парень, ты и правда перебрал!... Нет уж, с этим всё. Обратного хода нет. К тому же, я сегодня с утра отвел ее в больницу, где очень хороший доктор должен был сделать всё, как надо. После чего никаких воспоминаний обо мне у нее не останется. И к лучшему.
НИК. Вы хоть позвоните ей.
ВАДИМ (начиная сердиться) Знаешь что… Ты летишь к своей девчонке – вот и лети. Я уж тут сам разберусь, кому мне звонить, а кому нет (зло отворачивается, ищет глазами Серого и Грина).
   Ник  берет рюкзак, бесшумно уходит.
ВАДИМ (допивает остатки пива).  Кстати, матери надо бы позвонить. Не знаешь, где тут телефон? Как тебя там… (Оглядывается, не видит Ника).
   Идут Серый и Грин.
ВАДИМ. Куда-то делся он. Сидел – и вдруг пропал.
СЕРЫЙ. Кто?
ВАДИМ. Да вот, парень за столиком. Имя еще какое-то странное у него, нерусское. Я только спросил у него, где телефон – а его уже нет.
ГРИН (вглядываясь в Вадима). Э, доктор, как это ты успел за полчаса?
СЕРЫЙ.  Ничего, за восемь часов проспится. Правда, доктор?
ВАДИМ (не слушая).  И как зовут его, не помню, вылетело из головы. И куда он летит, не знаю. И как девчонку его зовут. А я хотел спросить – как это у него, любовь…
СЕРЫЙ (глядя на часы). Ладно, нам пора, будет тебе любовь. Всё сделаешь – мы тебе там таких девчонок доставим! Наших северных, кровь с молоком, не чета вашим московским.
ГРИН. Пошли, доктор. Давай твой инструментарий (подхватывает чемоданчик Вадима)
ВАДИМ (все еще оглядываясь). Куда ж он мог…
ГРИН. Пора, доктор, слышишь? Наш рейс объявляют.
  Уходят.

 

СЦЕНА 5

     Больница не в России. На койке сидит Марьяна. В наушниках, с книжкой в руках. В палату быстрым шагом входят Борис и Доктор в зеленом халате.
ДОКТОР. Ну, вот она. Видите, коллега,  я Вас не обманул – жива и почти здорова. Как дела, красавица?
МАРЬЯНА. Да всё хорошо, доктор, вы же знаете. Отпустите меня, а?
ДОКТОР (Борису). Не слушайте ее. Еще денек надо понаблюдать – все-таки легкое сотрясение мозга было.
БОРИС. Коллега, огромное Вам спасибо! За то, что нашли меня, за то, что лечите мою безумную дочь. Ну, а ей я сейчас всё сам скажу.
ДОКТОР. Вот-вот, это от вас и требуется. Зайдете потом ко мне?
БОРИС (Доктору) Загляну, обязательно.
    Доктор уходит.
БОРИС (обнимает дочь).  Марьяша! Господи, живая! Милая моя, родная, живая!
МАРЬЯНА. Папка! Ну что ты, в самом деле! Я вообще не хотела, чтобы они вам с мамой сообщали, я же их просила. Со мной всё в порядке. Ну, посмотри! (Вскакивает с кровати, подпрыгивает на месте).
БОРИС.  Дура! Прекрати скакать сейчас же! (обнимает ее). Милая, да как же это? Как это случилось? И вообще – почему ты не позвонила, не сказала нам, что летишь?
МАРЬЯНА. Пап, подожди. Сначала скажи: мама знает?
БОРИС.  Нет, пока нет. Я решил, что сначала сам на тебя посмотрю. Хорошо, что твой доктор меня знает – позвонил сначала по моему номеру. Мы  с ним встречались на врачебных конференциях… А у нас там как раз очередной серьезный пациент, мама разговаривала с его помощниками, надо было всё устроить, оформить. И тут этот звонок. Я сказал, что мне надо отлучиться на пару часов, и помчался к тебе. Марьяша, милая! (Обнимает).
МАРЬЯНА. Пап, ну какой же ты доктор! Это ты, как сумасшедший: то ругаешься, то обнимаешь. Сядь, вот стул.
   Борис садится, Марьяна забирается на кровать.
БОРИС. Ты действительно хорошо себя чувствуешь? Голова не болит?
МАРЬЯНА. Да нет же, пап. Вчера немножко болела – от испуга, наверное.
БОРИС.  Расскажи теперь, что случилось. Почему ты вообще вылетела сюда и ничего нам не сказала? У тебя же учеба в Москве, ты должна была прилететь только на каникулы? И почему не позвонила?
МАРЬЯНА.  Папа, не всё сразу, я не успеваю.
БОРИС (хватается за телефон). Я все-таки позвоню маме.
МАРЬЯНА (выхватывает у него телефон) Нет, подожди, не звони.
БОРИС. Да почему? Что случилось?
МАРЬЯНА. Ничего не случилось. Я хотела сначала с тобой… всё обсудить.
БОРИС. Эта девчонка с ума меня сведёт. Ну, что еще?
МАРЬЯНА. Пап, я не хотела звонить вам из Москвы, потому что собиралась сделать вам сюрприз.
БОРИС.  Тебе это удалось, дитя моё.
МАРЬЯНА.  Я взяла билет, отпросилась в институте на недельку, быстренько собралась и вылетела.
БОРИС.  Да как ты в аварию-то попала? На чем ты ехала? Автобус? Такси?
МАРЬЯНА.  Вообще-то я собиралась на автобусе  – чтобы вы меня не встречали. Потому что я же хотела сюрпризом!
БОРИС.  Так на чем ты ехала?
МАРЬЯНА. Надо всё сначала. Понимаешь, пап, я опоздала на самолет. Ну, почти опоздала.
БОРИС.  Час от часу не легче. Как это – опоздала?
МАРЬЯНА.  В общем, я приехала в аэропорт за пятнадцать минут до отлета, регистрация заканчивалась… закончилась, если честно, и у них все места в салоне уже были заняты.
БОРИС.  Так у тебя же был билет.
МАРЬЯНА.  Да был, был. Но в салоне эконом-класса всё уже было занято. И тогда мне говорят: простите, но вам придется лететь бизнес-классом.
БОРИС.  Ничего себе «придется»!
МАРЬЯНА.  Ты не представляешь себе, пап, - я даже не поняла сначала, что они имеют в виду! А оказалось всё очень просто: они же обязаны взять меня в самолет? Обязаны. В салоне мест нет?  Нет. А в бизнес-классе – есть. Значит, они отправляют меня бизнес-классом.
БОРИС.  Повезло… Да, а что это ты на самолет опоздала? Ты же обычно заранее приезжаешь в аэропорт, всегда боишься опоздать.
МАРЬЯНА. Да, тут я вся в тебя, папочка. Но если бы я до отлета не сдала экзамен, меня бы просто не отпустили. А потом мы еще в аэропорту прощались-прощались, никак не могли расстаться…
БОРИС.  Это с кем же ты всё никак не могла расстаться?
МАРЬЯНА.  Пап, это потом. Давай про бизнес-класс.
БОРИС.  Ну, давай. (Звонит телефон. Борис – по телефону)  Да, дорогая, да. Всё в порядке. Здесь один давний пациент, я потом тебе расскажу (машет рукой Марьяне – молчи!). Почему Марьяша не отзывается? Да нет, я с ней сегодня разговаривал, у нее всё нормально, она в институте. Наверное, телефон отключила в аудитории. Целую. Скоро буду. (Марьяне) Ну вот, заставляешь меня врать матери.
МАРЬЯНА. Пап, так будет лучше, вот увидишь. Завтра я отсюда выйду – и как будто приеду домой. Вроде и не было никакой аварии. Просто взяла – и сюрпризом прилетела к вам с мамой!
БОРИС.  Господи, так я всё никак не могу понять – откуда авария, почему авария? И что там с бизнес-классом?
МАРЬЯНА.  Так вот: зашла я в бизнес-класс – и началось! Меня стали обхаживать, кормить-поить, подавать разные пледы и подушечки, газеты-журналы…
БОРИС (теряя терпение). Марьяша, я летал бизнес-классом, я знаю, как там обращаются с пассажирами. Я не могу понять – почему после бизнес-класса ты оказалась в больнице с сотрясением мозга?
МАРЬЯНА.  Ну вот, теперь самое главное… точнее, это еще не самое главное, самое главное потом… это промежуточное главное… почему авария.
БОРИС. Еще минута, и я сойду с ума.
МАРЬЯНА.  Не надо, папочка, хватит с тебя сумасшедшей дочери… Так вот,  меня посадили рядом с одним приятным господином. То есть, сначала он вовсе не показался мне приятным. Да я и вообще никакого внимания на него не обратила. Он же почти старик, лет под пятьдесят.
БОРИС.  Значит, как я.
МАРЬЯНА. Ой нет, пап! Ты у нас молодой, просто мальчишка. А он такой, знаешь… ну, неважно. И потом, он сначала дремал. А я плюхнулась на свое место, стала поднимать-опускать разные там полочки, пробовать наушники.
БОРИС.  Узнаю свою дочь.
МАРЬЯНА (важно).  Потом мне принесли коньяк.
БОРИС.  Какой еще коньяк? Ты что, пьешь коньяк?
МАРЬЯНА.  Не отказываться же, если приносят! Ну вот – здесь мой сосед как раз и проснулся. Спросил – «коньяк?» - и проснулся. Попросил, чтобы и ему принесли. Тут самолет начал взлетать, и мы с ним потихоньку подружились.
БОРИС.  В каком смысле – «подружились»?
МАРЬЯНА.  В смысле – разговорились… О господи, пап, ну что тебе в голову приходит! Во-первых, я уже тебе сказала – он почти старик, а во-вторых, если бы ты знал, до какой степени мне сейчас все безразличны!… Кроме одного человека.
БОРИС.  Так, опять. Может, все-таки скажешь, что это за «один человек»?
МАРЬЯНА.  Если я сейчас об этом начну, мы не дойдем до аварии.
БОРИС.  Давай дальше.
МАРЬЯНА.  Ну вот, мы начали с ним разговаривать. Он, конечно, делал мне разные комплименты: какие у меня чудесные волосы, черные кудри, глаза и всё такое…
БОРИС.  Этого еще не хватало. Села рядом с маньяком.
МАРЬЯНА.  Ну, пап, всё это было как-то безобидно. Он сказал, что летит в страну впервые – никогда не был, и вот, захотел посмотреть. Один, хочет взять машину в аэропорту, доехать до моря и поселиться там в каком-нибудь тихом отеле. Чтобы никого вокруг. Спрашивал меня, не знаю ли я чего-нибудь подходящего. Я сказала, что знаю, конечно. Ну, он и предложил мне поехать с ним.
БОРИС.  Что?!
МАРЬЯНА.  Господи, пап, опять ты всё не так понимаешь. Он же всё равно ехал в нашу сторону. Я бы показала ему, где отель, а он бы довез меня до дома. Он еще сказал, что давно не водил машину, потому что ездит с водителем. И со мной он будет чувствовать себя уверенней. Потом, я всё здесь знаю!
БОРИС.  Бог мой, бог мой… Сумасшедшая. С незнакомым человеком! Вот уж, действительно, бесстрашное поколение.
МАРЬЯНА.  Пап, что здесь такого? Везде полиция, везде люди, что он мог мне сделать?
БОРИС.  И что, вы попали в аварию?
МАРЬЯНА.  Я даже и не поняла, как это случилось. То есть, мы взяли машину в аэропорту, сели и поехали. Ты знаешь, там час езды, по приморскому шоссе. Пока ехали – разговаривали.
БОРИС.  Как его зовут, кстати?
МАРЬЯНА. Знаешь, ты только не смейся. Я не знаю.
БОРИС.  Ты не спросила?
МАРЬЯНА. Нет. А зачем?
БОРИС.  Ну, он же давал какой-то документ, когда вы брали машину, представлялся как-то?
МАРЬЯНА.  Наверное… Но я не слышала. А, да, я говорила по телефону.
БОРИС. С этим твоим  «одним человеком»?
МАРЬЯНА. Да, с ним. Так вот, а с дядькой этим мы по дороге разговаривали. Он еще смешил меня: говорил, когда мне нужно будет сделать новое лицо, он мне поможет.
БОРИС (настораживается). В каком смысле?
МАРЬЯНА. Ну, вроде он доктор какой-то – как это называется, когда исправляют носы, губы?
БОРИС.  Пластический хирург. (Хватается за телефон. Потом откладывает телефон в сторону). Марьяша, умоляю, скажи, наконец, что с вами дальше произошло.
МАРЬЯНА.  Так я и рассказываю.  Спросил меня, что я делаю, где учусь. Почему родители живут здесь, а я там. Сказал, что я напоминаю ему кого-то. Спросил, как меня зовут, как маму. И – подожди, я вспомню, - то ли до этого, то ли после машину вдруг резко бросило, мы куда-то полетели. Да, вроде я успела сказать, потому что он переспросил – «Мариам?». Это я еще слышала. Потом уже я открыла глаза – вижу, он повалился на меня, весь в крови. Страшно.
БОРИС. О боже.
МАРЬЯНА. Он не пристегнул ремень, вот в чем дело. Меня же здесь приучили пристегиваться, а он сразу сказал: не могу, не привык. Зато, знаешь, пап, он, кажется, закрыл меня собой, когда это случилось. А может быть, его так отбросило.
БОРИС.  Подожди. (Хватается за телефон. Снова опускает его). Нет, потом.
МАРИАМ. Что с тобой, пап?
БОРИС.  Ничего, Марьяша. Действительно, давай маме до завтра ничего не говорить.  И дальше? Ты вызвала полицию, «скорую»?
МАРЬЯНА.  Дальше всё было как во сне. «Скорая» оказалась рядом – просто повезло, она ехала по дороге в нескольких метрах от нас. Когда нас привезли  в больницу, он еще сказал несколько слов, даже позвонил кому-то, я ему номер набирала. А потом отключился и больше не разговаривал. И  где он сейчас – я не знаю. Спрашивала у доктора, он сказал, что его перевезли в другую клинику.
БОРИС.  Ладно. Я думаю, с ним всё будет в порядке, так или иначе. Скажи, как ты сейчас? Только честно!
МАРЬЯНА.  Пап, со мной всё нормально, правда. Пусть меня завтра выпишут. И обещай, что мама ничего не узнает. Хватит с нее сюрпризов.
БОРИС (несколько рассеянно).  Да, пожалуй. Милая, мне надо вернуться в клинику. У нас очень тяжелый пациент. Я загляну сейчас к твоему доктору, мы договоримся о выписке, и завтра я сам тебя заберу. Только не садись больше в машины к незнакомцам, умоляю! И еще. К тебе наверняка придут из полиции.
МАРЬЯНА.  Уже приходили.
БОРИС.  Что ты им сказала?
МАРЬЯНА.  Всё, как есть.
БОРИС.  Ну и молодец. Скрывать тебе нечего. Только не придумывай ничего, а то ты у нас всегда была фантазеркой.
МАРЬЯНА (обнимает его). Обещаю! Пап… Ну ладно, это завтра.
БОРИС.  Нет уж, говори.
МАРЬЯНА.  Папа. Кажется, я выхожу замуж.
  Борис смотрит на нее, крутит пальцем у виска, отмахивается и почти бегом уходит из палаты.
БОРИС (на ходу). Завтра!
МАРЬЯНА.  Пап!
  Борис уходит.

 

СЦЕНА 6

    Клиника «Мариам». На больничной койке  –  всё тот же неподвижный пациент в бинтах. У изголовья Ник. Входят Борис и Мариам, останавливаются поодаль.
МАРИАМ (Борису). Всё-таки удивительного охранника они к нему поставили. У нас еще такого не было. Представляешь, до сих пор ни слова не произнес. Может быть, он глухонемой?
БОРИС. А ты что, не спрашивала его помощников?
МАРИАМ.  Сначала было как-то не до того – он ведь сразу появился,  вместе с ним, я даже не проследила толком, как и откуда. А теперь уже и спрашивать неудобно.
БОРИС. Но его кто-то меняет? Из палаты он отлучается?
МАРИАМ. В том-то и дело, что нет.
БОРИС (пожимает плечами) Ну что ж, видимо, это выучка. Или его так проинструктировали. Охрана у таких людей – это серьезные ребята.
МАРИАМ. У каких – «таких»? Мы ведь с тобой так до сих пор и не знаем, кто он. Если честно, меня это беспокоит (Борис пожимает плечами). У тебя никаких предположений? (Внимательно смотрит на него. Борис отрицательно качает головой). Хорошо, что ты скажешь? Его помощники звонили, сейчас придут, хочется хоть чем-то их порадовать.
БОРИС.  Боюсь, дорогая, порадовать нам их будет нечем.
МАРИАМ (резко переключаясь).  Так куда ты ездил – ты мне так и не сказал?
БОРИС (запнувшись от неожиданности).  Душа моя, я же сказал, это один мой старый пациент, он начал задыхаться, запаниковал, позвонил мне…
МАРИАМ (перебивает).  Я знаю всех наших старых пациентов. Врать ты не умеешь.
БОРИС. Этот из тех, что были еще до нашей с тобой клиники – ну помнишь, я работал в больнице? Оттуда. Хороший такой старикан. Я помог ему подобрать лекарство и уехал.
МАРИАМ (повторяет).  Врать ты не умеешь. Ну да ладно. Это потом. Честно сказать, меня сейчас мало что тревожит, кроме этого нашего больного (кивает на кровать). Да, а что тебе Марьяша сказала? Ты говоришь, дозвонился до нее?
БОРИС. Ну, милая, что особенного она могла мне сказать! В Москве холодно, она сдает экзамены, ничего не успевает, дома почти не бывает. Говорит, что  преподаватели во время экзаменов заставляют отключать телефоны, поэтому мы часто и не можем ей дозвониться.
МАРИАМ.  Я ужасно по ней скучаю, ужасно! Надо ей было учиться здесь. Зачем мы с тобой отправили ее в Москву? Теперь девочка там одна, мы здесь…
БОРИС.  Ты отлично знаешь, мы ничего не могли сделать. Она сама так захотела – вернуться туда, откуда мы увезли ее ребенком. Хотела узнать эту страну, говорить на ее языке. В конце концов – она вся в тебя, такая же сумасшедшая. За это я вас и люблю (целует Мариам).
МАРИАМ. Не знаю, не могу сегодня весь день избавиться от какого-то странного чувства. Всё время думаю о ней, думаю. Вспоминаю. Наверное, просто устала. (Встряхивает головой) Помнишь, как она по утрам по полчаса выпрямляла свои кудри? (Смеются). Ах, дурочка, дурочка, такие волосы!
БОРИС. А помнишь, как она учила собаку танцевать собачий вальс? (Смеются)
 
   Входят Серый и Грин. Здороваются с Борисом и Мариам. Кивают Нику.
СЕРЫЙ. Мы все равно тут в гостинице неподалеку, так что решили заглянуть. Ну, как он?
БОРИС. Господа, я не стану вас обманывать, положение очень тяжелое. Хуже, чем мы предполагали. Ожоги – больше 70 процентов. Глубокая кома. Он, как и раньше, на аппарате искусственного дыхания.
СЕРЫЙ. Так он очнётся или нет?
ГРИН.  Шансы-то есть?
БОРИС.  Мы не боги, господа. Всяким возможностям есть предел – человеческим возможностям, я имею в виду. Я думаю, один шанс из тысячи. Не больше.
   Серый и Грин переглядываются.
СЕРЫЙ. Вот еще что я хотел узнать… Если он очнется – ну, то есть, выйдет из комы, - он будет такой, как раньше?
БОРИС. Это исключено, господа. При такой травме позвоночника – даже если предположить, что ему сделают некие фантастические операции… Нет, исключено. Это, конечно, инвалидность.
ГРИН. А руки?
БОРИС. Что вы имеете в виду?
ГРИН. Да как бы вам объяснить, для него руки – это всё.
БОРИС.  Господа, я саму возможность движения для него почти исключаю. О руках и речи не идет – при тех травмах, которые он получил. Разве что чудо.
ГРИН.  Понятно. И сколько он так может лежать?
БОРИС. В принципе, сколько угодно. За него дышит аппарат.
СЕРЫЙ. А если отключить?
МАРИАМ.  Мы не берем таких решений на себя. Это могут только родственники.
СЕРЫЙ.  Так мы ж говорили – нет у него родных, он один, как перст.
МАРИАМ.  Тогда сложнее. (Раздумывая) Ну, поскольку он не является гражданином нашей страны, у него нет здесь страховки и вы полностью обеспечиваете его пребывание… при том, что вы подпишете все необходимые документы… Решение можете принять и вы.
ГРИН.  Да нет, пока это только вопрос. Нам надо подумать. (Серому) Да?
СЕРЫЙ.  Да, надо подумать. Покумекать. (Задумчиво) Не так это просто – раз, и отключить.
БОРИС. Понимаю вас, господа. Думайте.
СЕРЫЙ (Борису и Мариам). А давно вы здесь? По-нашенски хорошо говорите.
БОРИС.  Да почему же нам не говорить по-вашенски, если мы ваши и есть? То есть, наши. А здесь – уже давно, лет пятнадцать.
ГРИН. И сразу вот здесь и работали?
БОРИС.  Да что вы! Начинали с больницы в маленьком городке, сдавали экзамены, как все. Переезжали из города в город – где работа была, там и жили. Лет через семь открыли своё дело. Да и то -  это всё Мариам с ее предприимчивостью. Сам бы я не решился.
СЕРЫЙ. Да, вот оно как… (Борису) Не жалеете, что уехали?
БОРИС. Нет, не жалею. Да и потом, я не в эмиграцию уезжал: просто ехал за женщиной, которую очень люблю. Так что долго не раздумывал. Может, поэтому всё и получилось.
СЕРЫЙ.  Ну ладно, извините, что разболтались тут у вас… Мы завтра утром придем. (Грину) Да?
ГРИН.  Да. Утром. Можно, мы побудем возле него еще пару минут?
БОРИС. Конечно,  пожалуйста. Только не задерживайтесь особенно - ему еще предстоят кое-какие обследования и процедуры.
    Борис и Мариам выходят. Серый и Грин подходят к кровати.

СЕРЫЙ (кивая на Ника). Какой медбрат у них отчетливый! Ни на шаг не отходит. По нашему не понимает, точно. (Нику) Не понимаешь по-нашему? По-русски не говоришь? (Ник ничего не отвечает, почти не двигается, смотрит как будто безучастно). Не понимает… А может, глухонемой. Это хорошо.
ГРИН (пациенту на кровати). Что же нам с тобой делать-то, Николаич? Учудил ты, ничего не скажешь. Вот тебе и инкогнито. (Серому) Страшно вот так самим-то решать.
СЕРЫЙ. Больше некому. Ты же знаешь – из близких у него никого. Ну, уехал человек в отпуск – неделю точно никто не хватится. А там, знаешь… Ну, вот подумай ты своей головой – что ему делать, если он очнется инвалидом, без ног, без рук?
ГРИН. Живут же как-то.
СЕРЫЙ. Вот именно – «как-то». А ты на себя примерь! Да он нас с тобой потом первый обвинит: скажет – могли меня от этой жизни избавить, а не избавили.
ГРИН. Подожди, не могу я так сразу.
СЕРЫЙ. Да никто и не говорит, что сразу. Ночь впереди. Покумекаем… Ну, а сколько нам с тобой тут сидеть-то, у моря, на курорте? Дома дел по горло. Нам вон еще нового хирурга подыскивать – клиент-то ждет! А доктор сказал – он так может сколько угодно лежать, за него аппарат дышит. Что же, так и будем ждать?
ГРИН.  Можем и уехать.
СЕРЫЙ. Эка! Как это – уехать? А если он вдруг придет в себя и начнет рассказывать?... (Пристально смотрит на Грина). Да после всех этих сотрясений и наркозов остановиться не сможет? Ты представляешь сам-то, сколько он всего может понарассказать? Нет, уезжать так мы не можем.
ГРИН. Да понимаю я.
СЕРЫЙ. Так что, пойдем сейчас в гостиницу, сядем в баре, возьмем чего покрепче – и будем кумекать. Пошли.
ГРИН (пациенту на койке). Ну давай, Николаич, до утра.
  Уходят. Ник склоняется над пациентом, вглядывается, потом выпрямляется и опять становится у изголовья.
 
 
ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

СЦЕНА 7

   Арина возле туалетного столика примеряет украшения. Входит Вадим Николаевич.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Ты побыстрее не можешь?
АРИНА.  Начало в восемь…  Вадик, что там в приглашении –  платье для коктейля или вечернее?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Сколько раз тебе говорить – не называй меня так. Ненавижу.
АРИНА (обернувшись).  Ты так это сказал, как будто меня ненавидишь. (Вадим молчит). Раньше тебе нравилось, как я это говорю: – Ва-адик, Ва-адик…
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Арина, не смей меня так называть, слышишь?!
АРИНА.  И меня называл Аришей, Аришечкой,… (примирительно) да ладно, злюка. Не хочешь – не буду. Так что же мне одеть – вечернее? коктейльное?  (продолжает примерять украшения).
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (сквозь зубы).  Сколько раз тебе говорить: надеть! Надеть, а не «одеть»! Надевай, что хочешь, только быстрее.
АРИНА.  Начало в восемь, успеем.
ВАДИМ  НИКОЛАЕВИЧ (закипая) Если тебе говорят, что пора – значит, пора! Это концерт начинается в восемь, а сбор гостей в семь тридцать. Что я, по-твоему, из-за концерта туда иду? Мне с людьми нужно встретиться, обозначиться, поговорить.
АРИНА (продолжая вертеться у зеркала). А я из-за концерта. Терпеть не могу эти твои приемы и этих твоих людей! Скучища.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Как по миланам и лондонам ездить,  чемоданы шмоток привозить – так не скучища. С подружками часами в ресторанах трепаться – не скучища! А вовремя прийти со мной на прием и побыть два часа примерной женой – так я должен в ногах у тебя валяться! (Собирается выйти) Чтобы через пять минут была готова, поняла?
АРИНА (швыряет украшения). Тогда я совсем  никуда не пойду.
  Вадим Николаевич возвращается.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (в ярости). Я тебе не пойду! Да кто ты такая, чтобы мне условия диктовать?  Собирайся. Там все будут с женами, и ты должна быть.
АРИНА.  Никому я ничего не должна. Никому и ничего.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (кричит) Ах, не должна?! Припомнить тебе? Напомнить, как ты приехала из своих Чебоксар? Ни ходить, ни говорить не умела? В кофточке с рынка. Мисс Чебоксары!
АРИНА (кричит) Да, я была «мисс Чебоксары»! И губы у меня были свои, настоящие, а не такие, как у твоих пациенток! И ноги! И грудь!
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Зато сейчас уже не очень настоящие. (Морщится) Ладно. Последний раз говорю – поедем.
АРИНА (плачет).  Не поеду, не хочу.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Не хочешь, значит… Ты думаешь, так вот и будешь жить: квартира в городе, дом за городом, три машины, повар, садовник, охранник, водитель, массажист, маникюрша… Будешь так жить – и ни за что не платить?
АРИНА (плача).  Скажи спасибо, что не нужны няни и гувернантки.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Да, это верно. Детей у нас нет. (Молчит). Всё. Не хочешь ехать – не надо. Мне есть кого взять с собой. (Набирает номер телефона) Алина, ты еще на работе? У нас там всё в порядке? Отлично. Пойдешь со мной на прием. Машину за тобой я посылаю, по дороге заскочи домой, переоденься. Да. Что-нибудь посексуальнее. И быстро. Да, водитель знает, где это. Жду. (Заканчивает разговор). Вот и все дела. Какая разница – Арина, Алина…
АРИНА (плачет). Это, наконец, просто неприлично!...
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Ах, ты о приличиях вспомнила? Кто тебя там, в Чебоксарах, приличиям обучал, интересно?
АРИНА (плача). Я подаю на развод.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Испугала! Это тебе надо пугаться  –  это ты ничего не получишь, ни копейки. Уйдешь, в чем была.
АРИНА.  Ненавижу, ненавижу.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Да? А вчера ты, кажется, меня еще любила, - когда мы тебе вот эту побрякушку покупали (берет со стола украшение, швыряет. Арина, плача, бросается его поднимать. Вадим Николаевич смотрит брезгливо).  Я сегодня не вернусь. Как раз чемодан соберешь.
   Арина плачет. Вадим Николаевич быстро выходит. Арина начинает судорожно звонить по телефону.


СЦЕНА 8

   Вадим Николаевич входит в кабинет своей частной клиники. Снимает голубой халат, колпак, очки. Садится за стол, откидывается в кресле.
Нажимает кнопку на столе. Входит секретарша Алина.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Алина, ко мне никого не пускать. Мой мобильный забери к себе в приемную (отдает телефон). И вообще на все звонки сама отвечай. На все!
АЛИНА.  Хорошо, Вадим Николаевич. Устали? Чаю принести?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Устал, да, тяжелая была операция.… Чаю крепкого, без сахара. И никого не пускать!
АЛИНА. Я поняла, Вадим Николаевич. Вы же сказали – никого.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Да? Я уже говорил? Не помню. Действительно устал.
АЛИНА.  А если родственники захотят поговорить?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Через час, Алина, через час! Никого – значит никого.
АЛИНА.  Но если они будут настаивать?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (теряя терпение). Поговоришь с ними сама. Развлеки, подержи у себя в приемной. Это твоя работа, наконец!...
АЛИНА. Да, Вадим Николаевич.
   Выходит. Вадим Николаевич сидит, закрыв глаза, покачиваясь. Тихо входит Алина с чаем.
АЛИНА.  Вот, Вадим Николаевич. (Ставит чай на стол, Вадим Николаевич кивает ей, не отвечая. Алина выходит).
   На столе звонит телефон. Вадим Николаевич не обращает внимания. Телефон звонит еще несколько раз. Вадим Николаевич в ярости снимает трубку.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Алина! Я сказал, что не буду отвечать на звонки! Я сказал или нет? Почему у меня трезвонит телефон?! Давно без работы не сидела?
   Швыряет трубку. Откидывается в кресле. Тихонько заглядывает Алина.
АЛИНА. Вадим Николаевич, там к вам…
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Что значит – ко мне? Через час, не раньше.
АЛИНА.  Вадим Николаевич, они говорят, что вы им сами встречу назначили и очень просили не опаздывать.
  Из-за спины Алины выходят Серый и Грин, в костюмах.
СЕРЫЙ.  Вадим Николаевич, что же вы с девушкой так строго? Ведь вы нас сами на этот час вызывали. А, Николаич?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (смотрит на них). Да… Алина, иди к себе. Я забыл, да. Это мои старые друзья. Мы договаривались.
АЛИНА. Ничего, Вадим Николаевич. Чаю еще принести?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Нет, ничего не надо. И вот теперь – никого ко мне, понятно? Черта, дьявола, никого!
  Алина выходит.
СЕРЫЙ. Признал нас, Николаич?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Вас не признаешь, как же! Да вы как будто и не меняетесь… Сколько мы не виделись, Серый, Грин, – лет семь?
ГРИН.  Вроде того (осматривается). А мы тут не были у тебя, в этой твоей клинике. Хорошо устроился. Особняк в центре, тихо, клиентура по коридорам ходит - высший класс, секретарша - прямо модель. Охрана, всё путем!
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Да и вы, я смотрю, прикид поменяли: костюмы, галстуки. Кстати, такую охрану расстрелять мало. Как они вас пропустили? СЕРЫЙ. Николаич, столько лет нас знаешь, а такие вопросы задаешь. Когда какая охрана нас могла остановить?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Да, это точно. (Устало) Так какими судьбами ко мне? На омоложение? Подтяжечку желаете сделать? Липосакцию?
ГРИН. Да мы вроде еще и так ничего.
СЕРЫЙ. Не себе подтяжечку, Николаич, не себе. Изменить надо кое-кого.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (резко). А вот с этим всё, Серый. Ты сам знаешь. Это было условие – после того, последнего, семь лет назад, помнишь?
СЕРЫЙ. Да, хорошо ты тогда сработал. Выехал потом человек по чужому паспорту – как по маслу. Живет себе, греется на солнышке, добрым словом тебя поминает, обосновался там… Навещали мы его как-то с Грином.
ГРИН. Да, было дело. Ты из него, доктор, красавца сделал. Если знать да специально присматриваться – тогда, может, и можно шрамик-другой увидеть… А так – картинка, от девок отбою нет!
СЕРЫЙ. Ну, правда, жить ему все равно приходится тихо, не высовываться. Но уж лучше так, чем тюрьма.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Слушай, Серый, зачем вы со всем этим ко мне пришли? Не хочу я знать, кто из них как живет. Я вообще не хочу о них вспоминать! И о вас, если честно, не хочу. Еще тогда решил – всё, хватит. Мне было обещано, в конце концов, что больше меня трогать не будут.
ГРИН (с нажимом). Ну да, и клинику вот помогли открыть.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (вспыхивая). А что, я не заслужил? За пятнадцать лет, что ходил по лезвию? Как будто эта клиника с неба на меня свалилась! Я тридцать раз всё отработал. Хочу спокойно дожить свой срок. Как нормальный законопослушный гражданин.
СЕРЫЙ. Срок, Николаич, не доживают, его мотают. Ну, это тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  В общем, как хотите это называйте, но дел с вами я больше не имею.
ГРИН.  Придется, доктор, придется, дорогой.
СЕРЫЙ.  Да там тебе делов-то на два дня, Николаич. Слетаешь с нами, как бывало, вернешься – и работай себе дальше.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. А если я откажусь?
СЕРЫЙ.  Можешь, конечно, и отказаться, вольному воля. Да только, ты же знаешь, такая клиника, как у тебя, сегодня есть, завтра нет. Когда-то открыли, теперь закрыли… Вдруг выяснится, что главврач здешний – который богатым теткам губки бантиком делает и жир откачивает –преступникам лица перекраивал. И каким преступникам! Так мало того, что клинику закроют, еще и доктора в тюрьму. Оно тебе надо?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (после паузы) Это ОН вас прислал?
ГРИН.  Неужели ты, доктор, думаешь, мы сами пришли?
СЕРЫЙ. Да по мне – живи себе спокойно, и век бы тебя не видеть! Но уж больно хорошо работаешь, нет такого второго, вот оно как.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Понятно… Понятно. А кто клиент?
СЕРЫЙ.   Ты его знаешь. Да его много кто знает. Вот (показывает фото).
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Этого еще не хватало! Нет, только не это… Я могу хотя бы подумать?
СЕРЫЙ.  Нет. У нас, как в Думе, - думать нечего. Да и выбора у тебя нет, Николаич.
ГРИН (похохатывая).  Тоже, как в Думе... Да ладно, доктор, в первый раз, что ли?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (решаясь). Я понял. Но он ведь, кажется, не здесь? Он же сбежал.
СЕРЫЙ.  Не здесь. Придется нам с тобой слетать туда-обратно. На солнышко, к морю. Пальмы, финики, шаурма…
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  А, вот он где, значит. База операционная там есть?
ГРИН.  База вся готова, теперь ты нужен. Он только тебе доверяет, никого больше не хочет.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Спасибо за доверие, конечно. (Раздумывая) Когда надо лететь?
СЕРЫЙ.  Через три дня.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (решившись).  Тогда вот что. У меня как раз с завтрашнего дня отпуск, на неделю.
СЕРЫЙ.  Вот видишь, всё и сошлось.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Устал, как собака, несколько лет без отдыха. Я собирался на рыбалку, но раз такое дело -  возьмите мне билет на завтра. Там  до операции заодно и отдохну пару деньков, поваляюсь на пляже.
ГРИН.  Сделаем.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  И с документами смотрите сами – чтобы моё имя не светилось.
ГРИН.  Не впервой.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Да, и еще. Полечу один.
СЕРЫЙ.  Это как? Без нас, что ли?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Хотите - можете лететь следующим рейсом. Там встретимся. Дайте мне хотя бы день на отдых. (Грин и Серый смотрят на него). Да не бойтесь вы, не сбегу! Некуда. Я пока еще жить хочу. Хотя… Ну ладно. В общем, телефон будет при мне. Вечером жду от вас билеты и документы. Всё.
СЕРЫЙ.  Ну вот и правильно, Николаич. А с нами, видишь, всегда договориться можно.
ГРИН.  Ты, доктор, что-то и про задаточек не спросил.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Не надо. Всё потом.
СЕРЫЙ.  Да ты хоть спроси, сколько!
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (безразлично).  Ну, сколько?
    Серый пишет цифру на листочке бумаги, показывает. Вадим Николаевич смотрит, потом рвет листок в клочки.
ГРИН.  Мало?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (задумчиво) Да нет. Вот думаю, хватит мне этого, чтобы новую жизнь себе купить, или нет.
СЕРЫЙ.  Нет, маловато будет. Еще поработать придется. (Грину). Пошли. (Вадиму Николаевичу) Билеты и документы вечером тебе привезем. (Уходят)
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (нажимает кнопку звонка). Алина, проводишь посетителей, закрой приемную на ключ. Никого не пускать. И зайди ко мне.

 

 

Сцена 9

    Зал ожидания в аэропорту, в России. Вадим Николаевич бродит, выискивая место. Наконец видит одно свободное за столиком кафе. На другом стуле уже сидит Ник – с рюкзаком, в руках газета на английском. Типичный иностранец. Говорит правильно, но с легким акцентом.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (вглядываясь в Ника, прикидывая, на каком языке с ним заговорить). Сорри… Кен ай… Фу ты. Свободно здесь?
НИК.  Да, садитесь, пожалуйста.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. А, ты по-русски говоришь! Это хорошо. Извини, но больше нет свободных мест. А у меня еще полчаса. Регистрацию прошел. Можно, конечно, и в зал бизнес-класса пойти, но что-то не хочется. Одиноко там, как в склепе.
НИК (как будто не понимая слова) В склепе?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  А, ты не понимаешь… Ну, в могиле. Знаешь такое слово?
НИК. Да, это знаю. Могила – это куда кладут после смерти.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (немного поеживается). Скорее, после жизни. Выпьем? Не возражаешь?
НИК. Давайте, хорошо.
  Вадим Николаевич подзывает официанта, показывает ему строчку в меню, показывает на пальцах – «два». Официант кивает, уходит.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Захотелось что-то, как раньше, со всеми посидеть. С народом, так сказать. Ты куда летишь-то?
НИК. Я никуда не лечу. Я пришел провожать… проводить. Моя девушка улетает.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. А, девушка. Красивая?
НИК.  Я не знаю. Наверное, красивая.
 Официант приносит бутылку, два бокала, ставит на столик, уходит.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Ну, ты даешь. Как это – «не знаю»? Не знаешь, красивая она или нет?
НИК. Я ее люблю. Она самая лучшая.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. А-а (расстегивает ворот, как будто душно).
НИК. Вы себя плохо чувствуете?
ВАДИМ.  Да, есть немного, сердце что-то… Черт, у меня какое-то странное чувство (всматривается в Ника), как будто дежавю… Да нет, такого не бывает, вон сколько лет прошло. Давай выпьем.
НИК. За ваше здоровье!
  Выпивают.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Очень тот парень был на тебя похож, очень. А как зовут тебя?
НИК.  Николас. Можно просто Ник.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Ты американец, что ли?
НИК.  Да, я из Америки.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Нет, тот был русский, точно. А вот имя у него было странное - я не запомнил. Да и лет ему было б сейчас, как мне, не меньше… Подожди, как ты сказал, тебя зовут?
НИК. Ник. У вас это Николай.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Отца моего так звали. Только я его почти не помню. Давай по второй?
  Выпивают.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  А у тебя кто отец?
НИК.  Я не знаю. Мои родители – приемные. Они меня усыновили в России, я жил у них в Америке. Они хорошие люди, любят меня. Но я потом захотел учить русский, приехал сюда.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Хорошо говоришь, молодец.
НИК.  Спасибо. Я хочу быстрее научиться… выучиться. Мы с моей девушкой хотим пожениться.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  А, да, ты же девушку свою провожаешь. А сама-то она где?
НИК. Она опаздывает, я ее жду. (Звонок) Это, наверное, она звонит. (Вадиму Николаевичу) Извините. (В трубку) Да-да! Где ты сейчас?... Ничего, я жду, не волнуйся. Время еще есть. Я буду ждать, сколько надо (заканчивает разговор). Это она.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Да я по твоим глазам вижу, что она. Выпьем еще по одной?
НИК. Спасибо, я не могу много пить.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Ну, сделай вид, что пьешь (выпивает).  Завидую я тебе… как зовут тебя, говоришь? Ты извини, не могу запомнить.
НИК.  Николас. Ник.
ВАДИМ.  Так вот, Ник, всё у меня есть – всё, что только душе угодно. Деньги есть, квартира в центре Москвы, дом трехэтажный за городом. Три машины. А захочу – будет шесть машин. И вилла у моря. Или две виллы. Только я ничего не хочу.
НИК.  Как это – ничего не хочу… не хотите?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  А так. Ни-че-го! Дом свой видеть не могу, так я его и не достроил. По квартире хожу, как по мавзолею. Она мне чужая – не то, что та, однокомнатная, где мы с матерью когда-то жили. Ту я даже во сне иногда вижу, а эту – никогда. И в машинах своих сам не езжу – только с водителем.
НИК.  Почему?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Отвык. Стал бояться водить. Вот, может, сейчас прилечу, возьму машину в аренду – и поеду, как бывало…
НИК. А жена у вас есть?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Жена-то?... Как говаривала когда-то моя матушка покойная, «жен может быть много, а мать одна». Так и вышло. Трех жен поменял, и всё какая-то дрянь выходит. Сначала, вроде, всё ничего: дорогая-дорогой, любимая-любимый… Последняя вообще королева красоты была. Все мне завидовали. Ну вот. А потом вдруг просыпаешься и понять не можешь – как она здесь оказалась? Кто это, почему спит рядом со мной?... Да и не верю я им всем. Гляжу на нее и вижу насквозь: ей мои машины нужны, мой дом, квартира, а главное – кредитная карточка. И считает она, всё время считает, даже в постели считает… Я ему – вот так, а он мне за это – вот это. (Брезгливо) Дрянь, какая всё это дрянь!
НИК. А вы любили когда-нибудь?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (пауза). Выпьем?
НИК. Нет, я уже много выпил. Спасибо.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Ну, а я последнюю (выпивает). Всё бы я сейчас отдал, чтобы узнать, как это –  любить. Все деньги, дом, клинику свою, - всё! Чтобы забыть обо всём на свете – и только о ней, только с ней, только для неё! Чтобы  домой - бегом, чтобы сердце от любви на части рвалось. Нет, не было у меня такого, не вышло. Вот расскажи мне, как это бывает, а?
НИК. Я не знаю, как это рассказать. У меня еще не так хорошо по-русски… Ну, это как воздух. Если дышать – не видно… sorry, незаметно, а если отнять, то – как вы сказали? – «клеп»?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Склеп.
НИК. Вот, склеп, да. Могила. Это если без любви.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Да, это я понимаю (пауза). Хотя, знаешь, была у меня одна девчонка, давно только. Тогда-то я ее сразу забыл, жизнь закрутила, а теперь вот вспоминать начал. Как зазубрина она у меня в памяти сидит. Зазубрина, засечка, понимаешь?
НИК. Nick.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Что «Ник»?
НИК. «Nick» по-английски – это  зарубка, засечка.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Смотри-ка, не знал. Просто так сказалось, само.
НИК.  Она от вас ушла?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Я сам всё оборвал. Испугался.
НИК.  Испугались?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Испугался.
НИК.  Чего?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Долго рассказывать.
НИК.  Вы еще можете её найти.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Нет. Такое не прощают. Да и потом, она уже давно никакая не девушка – бабушка, наверное! (Недобро смеется) Да и тогда королевой красоты не была, ничего особенного, в общем. Ладно, хватит.
НИК.  А детей у вас тоже нет?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Нет. Вот детей у меня точно нет.
  У Ника звонит телефон.
НИК.  Извините. (По телефону) Да, да! Я встречу тебя у входа. Я сейчас иду! (Вадиму Николаевичу) Простите, я пойду встречать свою девушку.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ.  Давай. Да и мне пора – пойду в свой бизнес-класс. Мне еще паспортный контроль проходить. Там без очереди. (Смотрит на часы. Ник в это время уходит, положив деньги на столик). О-о! Двадцать минут осталось. Хорошо посидели. (Оглядывается, ища Ника). Ушел, что ли? Как его там звали, американское имя… Дик, Рик? Он сказал – «засечка». Надо потом в словаре посмотреть. (Видит деньги) Нормальный парень, сам за себя платит. Впрочем, я тоже плачу. Плачу, да.
    Вадим Николаевич допивает бутылку, поднимается, уходит.
    Тихо выходят Серый и Грин.
ГРИН.  Вон он пошел, в зал бизнес-класса, видишь? Зря ты беспокоился.
СЕРЫЙ.  Ну, слава богу. Теперь точно улетит. Придумал тоже, понимаешь, - один полечу. Вместе куда проще было бы.
ГРИН. Да ладно, мы все равно через два часа следом. Пусть расслабится.
СЕРЫЙ. Может, оно и к лучшему - одним рейсом нам всем не лететь. Грамотно. А там он все равно никуда не денется.
ГРИН. Да он и здесь никуда не денется. (Звонит телефон) Да, доктор! Порядок? Прошёл паспортный? Ну и знатно. Я ж тебе говорил, документы первый сорт. Ну давай, отдыхай пока. Звони, как долетишь. Там мы тебя найдем. (Серому) Всё, нормалёк.
СЕРЫЙ. Ну вот, теперь и нам расслабиться можно. Давай, у нас еще два часа.
    Подзывают официанта.

 

Сцена 10

    Клиника «Мариам». Больничная палата. Койка с пациентом в бинтах. Ник у изголовья. Входят Борис и Мариам.
МАРИАМ. Мне звонили из полиции.
БОРИС. Этого следовало ожидать – они же должны провести расследование.
МАРИАМ. Я сказала, что они могут приехать, когда пожелают, но разговаривать им будет, по сути, не с кем – пострадавший в коме, и состояние ухудшается.
БОРИС. Они приедут?
МАРИАМ. Может быть, во второй половине дня завтра. А его помощники сейчас будут, я их вызвала.
БОРИС. Я не думал, что всё будет развиваться так быстро. Они что-то решили?
МАРИАМ. Мы не стали говорить об этом по телефону.
БОРИС. Они так и не сказали тебе, кто он такой? (Пристально смотрит на Мариам) Хотя бы намеками?
МАРИАМ. Нет, ни словом, ни намёком. Дают понять только, что он чрезвычайно важная персона. (Звонок по телефону) Да, пропустите их. (Борису) Они уже здесь. Поднимаются.
БОРИС. Милая, я не хотел тебе говорить, да и не время, но, видимо, надо. Марьяна здесь.
МАРИАМ.  Где – здесь?!
БОРИС. Она в больнице, в травматологии. (Мариам делает движение) Не пугайся, всё уже в порядке, это главное. Её сегодня в полдень выпишут. Не исключено, что тебе придется её оттуда забрать, а потом ещё и съездить с ней в аэропорт. Ну, это она сама тебе объяснит. Понимаешь, если они сейчас примут решение, я должен буду сам проконтролировать здесь всю процедуру. Это моё дело. А тебе как раз лучше уехать – после того, как вы оформите с ними все документы.
МАРИАМ (почти кричит). Что с ней? Почему ты раньше не сказал?
БОРИС. Она прилетела два дня назад, без предупреждения, хотела, видишь ли, сделать нам сюрприз. Попала в аварию, небольшое сотрясение мозга. (Мариам делает движение) Небольшое, я же сказал, небольшое! Машка, почему ты никогда мне не веришь? Клянусь, она цела и невредима, я был у нее вчера. Она еще и замуж собралась. (Мариам делает движение) Про это – она, она сама расскажет! Телефон у нее включен. (Мариам хватается за телефон). Потом. Они уже идут.
  Входят Серый и Грин.
БОРИС. Здравствуйте, господа.
СЕРЫЙ. Вызывали нас?
БОРИС. Да, пришлось. Извините, утра не дождались.
ГРИН.  Ему хуже?
БОРИС. Я бы сказал, состояние критическое. У него отказали почки, нам сначала удалось стабилизировать ситуацию, но час назад это случилось снова. Была остановка сердца, мы его запустили, но оно работает с перебоями. Нарастает отек легких.
СЕРЫЙ. Он в себя не приходил?
БОРИС.  Нет, по-прежнему в коме.
СЕРЫЙ (Грину). Ну… что ж… (остальным) давайте в сторонку отойдем.
  Все отходят от постели больного, отворачиваются от него.
МАРИАМ. Слушаем вас, господа.
СЕРЫЙ. Мы, в общем, обдумали всё. Держать его такого, какой он есть, смысла нет.
   У них за спинами Ник в это время склоняется на секунду над пациентом и бесшумно выходит.
ГРИН. Тяжело нам, конечно, такое решение принимать – мы с ним много лет работали. Можно сказать, огонь и воду прошли.
СЕРЫЙ. Теперь вот, видать, медные трубы придется.
ГРИН. Не думали мы, да… Конечно, были б у него родные, они бы уж тут сами. А так – кроме нас, некому.
БОРИС. Родителей нет? Отец, мать?
МАРИАМ (смотрит на него). Тебе же говорили, что мать у него умерла. (Обращаясь к помощникам) Детей у него точно нет?
БОРИС (быстро). Детей нет (Мариам смотрит на него). Я же помню, нам об этом сказали.
СЕРЫЙ. Нет у него ни матери с отцом, ни детей, ни жен. А инвалидом он и сам быть не захотел бы. На болячки разные он насмотрелся, так что знал…
МАРИАМ (быстро) Он был врачом? То есть, почему «был»… Он врач?
ГРИН. Да нет, это Серый (осекается)… Сергей, то есть, так просто сказал, не подумавши.
СЕРЫЙ (замявшись).  Просто он, когда инвалидов видел, всегда говорил – не хочу так, лучше умереть.
ГРИН (Борису) В общем, доктор, решили мы.  Что для этого нужно?
БОРИС. Если это ваше окончательное решение, вы, прежде всего, пройдете к Мариам в кабинет и заполните документы. Я пока подготовлю всё необходимое. Собственно, здесь и готовить-то особенно нечего. Ну, а момент тяжелый, предупреждаю вас, господа…
   Все поворачиваются к постели больного. Несколько секунд стоят молча.
МАРИАМ.  А где ваш охранник, господа?
СЕРЫЙ.  Какой охранник?
МАРИАМ.  Ну как же, охранник, который стоял здесь у постели все эти двое суток?
ГРИН. Да какой охранник? Этот ваш медбрат, что ли?
МАРИАМ.  Минуточку, как это медбрат? Наши медсестры входят на время процедур, когда это требуется, и выходят, они не находятся здесь постоянно! Они заходят очень часто, но не сидят в палате неотлучно… А медбратьев у нас в клинике вообще нет.
СЕРЫЙ.  Да вы что?! А этот, что торчал здесь всё время, как статуя? Он и по-русски не говорил! Мы уверены были, что это ваш медбрат!
БОРИС.  Это мы с самого начала были уверены, что он ваш охранник, что он пришел с вами. Ко многим нашим пациентам, особенно русским, приставляют охранников, и мы не возражаем. Хотя, вы видели, при входе и на этаже у нас свои охранники.
СЕРЫЙ.  Да никого мы с собой не приводили!!! Вы видели, что он пришел с нами, видели? Без ножа нас зарезать хотите? (Грину, в ужасе) И что теперь делать? Он стоял здесь, всё слышал, всё видел, ё-моё!...
ГРИН.  Какая же вы лучшая клиника?! Двор проходной – и то лучше!!
МАРИАМ. Господа, подождите, если он вышел, его должна была видеть охрана. (Набирает номер телефона) Ави, кто сейчас выходил из клиники? Никто? А молодой человек в халате? Ну, может быть, уже и без халата, я не знаю – халат он мог снять. Точно?...  Ладно. Тогда быстро поднять всю охрану на этажах. Осмотрите все помещения. И подсобки тоже. Всё, всё! И видеонаблюдение проверьте. (Серому и Грину) На улицу никто не выходил. А здание сейчас обыщут. Если он здесь, его найдут.
СЕРЫЙ. А если нет?
МАРИАМ.  Да кто же мог предположить, что вы его не знаете? Он был здесь прямо с того момента, как больной к нам поступил. Нам казалось, что он пришел вместе с вами. Раз вы ни о чем не спрашиваете – мы были уверены, что это ваш человек.
ГРИН.  Не приходил он! Да, он сразу был, но мы-то думали, у вас порядок такой – к каждому такому пациенту приставляют постоянного медбрата.
МАРИАМ (вспомнив). Кстати, господа, я забыла вам сказать: звонили из полиции. Они расследуют аварию, собираются приехать завтра… то есть уже сегодня, после обеда.
СЕРЫЙ (Грину). Этого только недоставало. Надо скорее тогда (Грин согласно кивает). Сейчас, с этим только разберемся, с медбратом.
БОРИС.  Да не медбрат он!
СЕРЫЙ (машет рукой). Теперь уж один черт.
   У Мариам звонит телефон.
МАРИАМ (по телефону). Да, Ави, да! Ну что? Никого нет? Ты  уверен? (Остальным) В здании его нет. И он не выходил. Камеры видеонаблюдения его вообще не зафиксировали.

 

Сцена 11

    Действие этой сцены происходит в трех измерениях. На сцене - то зал ожидания аэропорта, то больничная палата в клинике «Мариам»  с койкой, на которой лежит всё тот же пациент в бинтах, то больничный коридор из Сцены 1.
   Акценты по ходу действия стремительно смещаются с одного измерения на другое.
 

    По залу ожидания аэропорта, озираясь, бродит Вадим.
ВАДИМ. Странный какой-то аэропорт - нет никого. Я один, что ли, улетаю сегодня? И куда я лечу, кстати? (Роется в карманах) Билета нет. Денег нет. (Оглядывает себя) Чемоданчика нет, с инструментами. Что за ерунда? Стойки регистрации все пустые…
   Видит столик, за которым сидит, отвернувшись, Вадим Николаевич.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (про себя).  Не могу вспомнить, не могу вспомнить. Как же его звали - Рик?... Нет, не помню.
ВАДИМ.  Простите, что это за аэропорт, вы не знаете?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (поднимает голову) Не знаю. Вот, оказался здесь, а как, когда – не помню. Постой-ка! Ты кто? Я же знаю тебя! Где я тебя видел?
ВАДИМ (присаживается за столик). А я вас что-то не припомню. Впрочем, с врачами такое часто бывает: его помнят, а он нет.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (обрадованно). Ты врач?! Ох, я вспомнил, вспомнил! Я тоже врач. Ты по какой специальности?
ВАДИМ. Пластический хирург.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (пауза). Слушай-ка, и я пластический хирург! Вспомнил! Вот спасибо тебе, парень, что бы я делал без тебя. А зовут тебя как? Ты извини, что на «ты», но я ведь тебе в отцы гожусь.
ВАДИМ. Вадим.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (помолчав).  А по отчеству?
ВАДИМ.  Николаевич… (не получив ответа) Коллега, а вы не знаете все-таки, что это за аэропорт? Почему никого больше нет? Это ночь, что ли? Я, представляете, не могу вспомнить, зачем я сюда приехал и куда мне лететь. (Смотрит на собеседника). Коллега, что с вами?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Я вспомнил, вспомнил…  Вспомнил, где я тебя видел. Да как же это, господи. Ты посмотри на меня внимательно, посмотри!
ВАДИМ (вглядывается). Знаете (медлит), у матери есть отцовское фото, старое, - вот вы немного на отца моего похожи. Но совсем чуть-чуть.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Это же я.
ВАДИМ.  Мой отец?!
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Нет. Ты – это я. Как же я тебя не узнал?... То есть себя.
ВАДИМ.  Вы сумасшедший, да? (Вскакивает) Да что это за аэропорт? Вы-то хоть знаете, куда летите?! И почему мы тут с вами вдвоем?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Не веришь. Ну да, в это трудно поверить. Но я-то себя помню – таким, какой ты сейчас! И фотографии остались. Это ты меня ни разу не видел – небось, и не думал, что станешь таким.
ВАДИМ. Вы это… серьезно, что ли?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Да ты вглядись в меня, вглядись. Ты же – то есть я – пластический хирург, знаток человеческих лиц. Неужели не узнаёшь?
ВАДИМ (помолчав, садится). Я не знаю.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Ладно, давай по-другому. Скажи, о чем ты сейчас думаешь? Назови ее имя. Не сразу. Вместе со мной, хором. Ну – раз, два!
ВАДИМ и ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (хором). Маша.
ВАДИМ (тихо) Что с ней станет.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (эхом). Что с ней стало.
  Пауза.
ВАДИМ. Скажите… То есть скажи, как ты думаешь, где мы? Куда мы летим?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Знаешь, сынок, мне почему-то кажется, нам больше не о чем беспокоиться, за нами придут. То есть за мной.
ВАДИМ. Ну да, ведь я – это ты.  (Озирается) Ты думаешь, мы умерли? Это смерть вот такая?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Или умерли, или умираем.
ВАДИМ (вспыхивает) Черт, да я готов, но почему я должен сидеть вот так и ждать, пока за мной придут? (Вскакивает, садится) Почему я не могу пойти, куда  и когда хочу?!
   Вадим Николаевич качает головой. К столику бесшумно подходит Ник. Он  не такой, как в прежних сценах в аэропортах –  он в зеленом одеянии, как в клинике «Мариам». Присаживается на третий стул.
НИК. Здесь только один выход, вот в чем дело, и нужен сопровождающий. Я пришел вас проводить.
ВАДИМ (вздрагивая). Вы кто?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Тише, сынок. Я его узнал. Только имя вспомнить не могу.
НИК. Здесь имена уже не играют роли.
ВАДИМ (показывая на Вадима Николаевича). Вот он – то есть я – говорит, что мы умерли.
НИК.  Нет еще. Я же сказал, что пришел вас проводить. Хотите спросить о чем-нибудь?
ВАДИМ.  Сколько осталось до нашего рейса… ну, то есть, до конца?
НИК. Да что вы, всё только начинается. (Смотрит на часы) Одна минута примерно.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Я готов. (Вадиму) Пошли, сынок.
НИК.  Подождите. Я же сказал – минута еще есть. (Вадиму Николаевичу). Вы не передумаете?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Нет, не передумаю. Жить мне незачем. У меня ничего не вышло.
НИК (Вадиму).  А вы?
ВАДИМ. Отсюда еще можно позвонить?
НИК.  Нет, телефона здесь нет.
ВАДИМ (помолчав). Тогда я тоже готов.
НИК. Ну что ж, пойдемте.
  Все трое поднимаются, идут к выходу. Возле него Ник останавливается.
НИК (обращаясь к обоим, отчетливо). Здесь я должен спросить вас в последний раз. Так полагается.

     Акцент на  больничную  палату, где на койке лежит неподвижный пациент в бинтах. Рядом Борис, Серый и Грин.
БОРИС. Ну что, господа, всё готово.
   Грин и Серый подходят ближе к койке.
СЕРЫЙ. Еще минуту дай нам, доктор, попрощаться. Оставь нас одних.
БОРИС. Хорошо. Я понимаю. (Отходит)

НИК (у выхода). Итак, в последний раз: вы не передумали? 
 
   Акцент на больничный  коридор из Сцены 1.  Здесь стоят Боря и Маша.
МАША.  Вадим передумал?
БОРЯ. Нет. Он не передумал.
МАША. Почему вы тогда тянете? Сколько мне еще ждать?
БОРЯ. Слушай…, ты ведь Маша?
МАША.  Маша.
БОРЯ.  Маша, скажи мне, зачем ты это делаешь? Почему ты не хочешь ребенка?
МАША.  Да вам-то что до этого? Вы гинеколог? Вот и делайте свою работу.
БОРЯ (резко).  Дура! (Маша смотрит на него удивленно) Да сделаю я, как обещал, только ты объясни мне: зачем ты это делаешь?
МАША.  Во-первых, Вадим не хочет. А мне еще учиться два года.
БОРЯ.  Хорошо учишься?
МАША.  Хорошо, представьте себе. Ваш друг Вам не рассказывал?
БОРЯ.  Он мне не друг, мы просто жили когда-то в одном дворе. Играли в «скорую помощь». Пару раз я бил ему морду. Потом оба поступили в медицинский. Потом  разошлись в разные стороны. Иногда он у меня появляется. А я толком и не знаю, чем он занимается. Так, разговоры всякие ходят. Ладно, я не о том.  Ты не делай этого, слышишь?
МАША (с отчаянием): Да вы что, в самом деле? Вы же сами мне говорили, что это ерунда, все равно как зуб удалить.
БОРЯ.  Врал. Не делай этого. Кому может помешать ребенок? Подумаешь – учиться! Что, с детьми, что ли, не учатся? Зато, представь, будет у тебя девчонка, смешная такая.
МАША.  Может, это мальчик.
БОРЯ.  Нет, девочка. Я по тебе вижу.
МАША.  Господи, да что же это такое?!... Где Вадим? Где у вас можно позвонить?
БОРЯ. Некуда ему звонить, он уехал.
МАША. Как уехал? (смотрит на него)
БОРЯ. Он улетает сегодня. У него билет на самолет.
   Маша молча смотрит на него.
БОРЯ.  Послушай меня… Маша, да? Маша, послушай, не делай этого. Уехал-приехал, это всё ерунда, чушь собачья, ты поймешь потом.
   Маша молча смотрит на него.
БОРЯ.  Ну хорошо, давай сделаем так: ты сейчас ничего не решай. Я  выведу тебя на улицу, посажу в такси, ты поедешь домой. А через две недели звони, еще не поздно будет, если что. Вот тебе мой телефон (протягивает ей листок с телефоном). Если не передумаешь – я всё сделаю, обещаю. Но ты передумаешь.
МАША. Да Вам-то зачем всё это надо? Вы гинеколог, обычный гинеколог, у вас таких, как я, каждый день по десять человек проходит!
Боря. Нет, таких еще не было. И гинеколог я, положим, очень хороший. Иначе бы ты здесь сейчас не стояла… А может, я давно хочу переквалифицироваться? В реаниматолога, например. Зарок такой дал: если я тебя сейчас отговорю, уйду из гинекологов. Это тебе понятно?
МАША. Это понятно. Только вы врете. Я вам не верю.
ВРАЧ. Пойдем, я тебя до такси провожу.
МАША.  Не надо, я сама. До свидания.
  Уходит.
ВРАЧ (вдогонку). Маша!
МАША. Теперь Вы передумали?
ВРАЧ.  Ты оставь мне свой телефон.
МАША.  Доктор, я не сказала. По паспорту я не Маша. Я Мариам.
ВРАЧ.  И что? Я вот по паспорту Борис, к примеру. Хотя все Борей зовут.
МАША.  Ничего. Спасибо вам.


    Акцент на выход из зала ожидания аэропорта, где по-прежнему стоят Ник, Вадим, Вадим Николаевич.
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Слава богу.
ВАДИМ. Господи, как сердце болит. (Нику) Где здесь можно позвонить?
ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ. Где здесь телефон?
НИК. Отсюда нельзя позвонить. Здесь нет телефона.
ВАДИМ и ВАДИМ НИКОЛАЕВИЧ (кричат, перебивая друг друга) Дайте позвонить! Где здесь выход? Здесь есть выход, кроме этого? (мечутся в поисках выхода) Здесь есть еще какая-нибудь дверь? Кто-нибудь, покажите другой выход, да покажите же!!!
   Ник, посмотрев на них, тихонько выходит. Вадим и Вадим Николаевич наконец прорываются -  в противоположную от выхода сторону. Звон разбитого стекла или удара.

    Акцент на палату в клинике «Мариам», где над койкой с больным склоняются Серый и Грин.    
ГРИН. Ты слышал?
СЕРЫЙ. А ты?
  Стон повторяется.
СЕРЫЙ (орет) Доктор! Доктор! Очнулся он! Господи, Николаич, очнулся…
   Вбегает Борис. Склоняется над койкой.
БОРИС.  Вы меня слышите? Как вас зовут? Назовите своё имя.
   С койки раздается: «Вадим…»

  
   Зал ожидания аэропорта – на этот раз вполне реальный. Быстро входят Мариам и Марьяна.
МАРЬЯНА.  Мам, он тебе понравится. Он самый лучший! Я очень хотела, чтобы вы познакомились. Ну, не сердись.
МАРИАМ.  Ну, и как мне с ним разговаривать, с американцем твоим?
МАРЬЯНА.  Так он же русский американец. Ну да, он немного забыл язык, когда жил в приемной семье, но сейчас учит. Да ты сама увидишь! Смотри, уже начали выходить! (Высматривает Ника) Где же он?
МАРИАМ.  В этой спешке я даже не спросила тебя, как его зовут.
МАРЬЯНА. Ник.
МАРИАМ. Как?
МАРЬЯНА.  Николас. Если коротко – Ник.
МАРИАМ. Забавно. Ты хоть помнишь из уроков английского, что такое «Ник»?
МАРЬЯНА.  Помню (рассеянно, продолжает высматривать Ника). «Nick», «nick-name» - это прозвище, кличка.
МАРИАМ.  «Ник» - это вообще-то «дьявол» в просторечии.
МАРЬЯНА.  Ну, мам, нас такому английскому не учили, извини. (Высматривает) Вон он! Ник!!!
  Выходит Ник – типичный американский студент с рюкзаком, в шапочке. Обнимается с Марьяной. Она подводит его к Мариам.
МАРИАМ. Здравствуйте, Ник (смотрит на него).
НИК. Здравствуйте, Мариам. Как вы похожи на Марьяну. Вы тоже очень красивая.
МАРИАМ (задумчиво).  Ник, мы с вами нигде не встречались до этого? Что-то ужасно знакомое.
МАРЬЯНА.  Мам, да где вы могли встречаться! Ник жил в Америке, ты там никогда не была. А здесь Ник еще никогда не был – я потому и хотела, чтобы он приехал.
Ник (с любопытством осматривается). Никогда.
  У Мариам звонит телефон.
МАРИАМ. Извините, я на секунду. (В трубку) Да, Боренька. Что ты сказал?! Еще раз – что ты сказал?... Господи. Он. Я так и знала, я чувствовала (плачет). Спасибо. Я люблю тебя, дорогой.
МАРЬЯНА. Мам, что там такое?
МАРИАМ. Он… Твой отец.
МАРЬЯНА. Да я поняла, что это папа звонит. Что у него там? Что-то случилось?
МАРИАМ. Ничего, всё хорошо. Добро пожаловать, Ник.

Конец.
   

29.01.07