КТО МЫ ЧИТАЙТЕ НАС СЛУШАЙТЕ НАС БЕРГ-Ёганы СБЕРГКНИЖКА
ЧТО НОВОГО СТЕНА ПЛАЧА СТИХОБЛОК СМОТРИТЕ НАС ЖИВОЕ СЛОВО
КАК ПРАВИЛЬНО? СТОП-КАДР ДЕТИ БЕРГЛОГИ ПОЧТА НАШИ ДРУЗЬЯ
БЛОГ Марины Королёвой БЛОГ Бориса Берга
Фото. Борис и Маша Берг. БЕРГлога Фото в рамке. Гитара и пишущая машинка
ГЛАВНАЯ arrow ЧИТАЙТЕ НАС arrow "Эпитафия" (Роман)



 

"Эпитафия" (Роман) Печать E-mail
11.12.2005 г. | Автор Борис Берг |

СКАЧАТЬ в формате .doc Архив "epitafia.rar" - 159 Kb.

ЭПИТАФИЯ

Роман-фантасмагория
 
 «Человек есть существо, которое есть в той мере, в какой оно самосозидается.»
Мераб Мамардашвили
 
    I
 
    СОМАТИЧЕСКИЙ СЛОЙ
 
«Правда невероятнее вымысла»
Мэри Маккарти
 
 1

  Оружие привезли к вечеру, перед самым ужином.
  Не могу сказать, что я догадался об этом или почувствовал нечто необычное — просто стало холодно под сердцем, как это всегда у меня бывает, когда должно случиться неизбежное. Я оторвался от книги, которую и так давно не читал — не называть же чтением тупое и мерное перелистывание страниц — и взглянул на ТРЕТЬЕГО. Тот сидел во внешне расслабленной позе, но я видел, что он всем существом вслушивается в то же, во что и я. Тишина стояла бездонная — именно она и была наполнена смутной и гулкой речью провидения…
 ТРЕТИЙ перехватил мой взгляд, улыбнулся. Улыбка была искренней — он вообще хорошо относился ко мне — кивнул куда-то вправо и вверх:
 — Слышишь?
 — Ты слышишь, значит, и я слышу, — спокойно отозвался я и бросил давно ненужную книгу на кресло у дивана.
 — И наоборот, не правда ли?
 — И наоборот…
 ТРЕТИЙ перегнулся ко мне через стол, налил горячий кофе из термоса в мою кружку. Налил себе. Протянул мне сигарету. Сам закурил.
 — Наслаждайся. Недолго осталось…
 Я промолчал.
 Кофе был превосходный. Сигарета не хуже.
 — И зачем только ты бросал курить? — насмешливо спросил ТРЕТИЙ.
 — И пить, — отозвался я в тон ему.
 — Да, и пить…
 — Жена попросила. И я ей слово дал, что брошу пить и курить. И бросил…  в один день…
 — Попросила? — переспросил ТРЕТИЙ.
 — Ну, не попросила, если честно. Приказала. Условие поставила. Мол, если хочешь, чтобы я за тебя замуж вышла, — бросишь пить и курить.
 — И ты бросил?
 — Я ж говорю — в один день.
 — Не понимаю, — ТРЕТИЙ пустил кольцо дыма, — она что, сумасшедшая была?
 — Почему сумасшедшая?
 — Да ведь только психи могут приказывать! — ТРЕТИЙ для убедительности пристукнул кулаком по столу. — У меня вот, — он замялся, — у меня, короче, до базы, там, — он опять кивнул вправо и вверх, обозначая местоположение своей прошлой жизни, — был один придурок опогоненный…
 — Опогоненный? — переспросил я.
 — Ну, офицеришка, — уточнил ТРЕТИЙ.
 — А…
 — Так он всё орал… самые простые вещи орал…  — ТРЕТИЙ нахмурился, сигарета в его пальцах мелко дрожала, догорая…
 — Ты кури лучше, — я попытался успокоить его, — сигаретка вкусная, да и кофеёк что надо.
 — Ну, всё это плохо кончилось, — ТРЕТИЙ замолчал, потом судорожно затянулся три раза подряд.
 — Я её очень любил, — я всё хотел его успокоить как-то.
 — Кого? — не понял ТРЕТИЙ.
 — Жену, — я смял окурок в пепельнице, выдохнул дым, глотнул кофе.
 — Люби-и-и-и-ил…  — недоверчиво протянул ТРЕТИЙ. — Ты её и сейчас любишь.
 — Люблю, — ответил я скорее самому себе, чем ТРЕТЬЕМУ.
 — И она тебя до сих пор любит. Даже ещё сильнее любит, — уверенно сказал ТРЕТИЙ.
 — Тебе видней…  — я уже не рад был этому разговору.
 — Это почему же мне видней? — прищурился ТРЕТИЙ.
 — Ну, потому, что ты, видимо, слышишь то, чего я не слышу.
 — А разве это возможно по твоей теории?
 — У меня нет никакой теории.
 — Разве это возможно? — повторил ТРЕТИЙ.
 — Возможно, — сказал я, — если не хотеть слышать то, что слышит тот… другой.… Дай ещё сигаретку, а?
 — Нельзя, — ТРЕТИЙ откинулся на спинку кресла, — ты же знаешь, что нельзя. Я и так тебя разбаловал совсем. ПЕРВЫЙ-то и ВТОРОЙ, небось, не закурить, а прикурить тебе давали, от души.
 — Суки они…
 — На себя посмотри.
 — Да ладно тебе, — я улыбнулся, стараясь окончательно сбить его с неприятной для меня темы, — чего уж там.… Сам же говоришь: недолго осталось.
 — Тем более, — сказал ТРЕТИЙ неожиданно сурово и строго. — ТАМ тебе сигаретку никто не даст!
 — Тем более, — в тон ему отозвался я. — Последнюю, а?
 — Ладно, чёрт с тобой…  — ТРЕТИЙ прикурил сигарету и протянул её мне через стол.– Кофе ещё хочешь?
 — С удовольствием!
 Мы молчали, курили, пили кофе. Я был счастлив, что он молчит, и — даёт молчать мне. Я впитывал тишину, растворялся в ней, слушал, как она сама растворяется во мне, как пронзает меня насквозь, как входит в меня…  Знакомая щемящая горечь занялась в сердце, поднялась к глазам… Я мог отвернуться, мог утереть слёзы, но не хотел. Я никого не стеснялся, мне было всё равно, что подумает обо мне ТРЕТИЙ, что весь мир обо мне подумает.… Потом я сразу подумал, что я лгу самому себе — и всему миру, значит, тоже лгу… Я подумал, что все, все, все — везде и всюду — плачут вместе со мной. Я услышал знакомое с детства мерное тяжёлое цоканье настенных часов… Где они, мои часы? Где сам я? Что всё это значит? Зачем?!
 — Пойдём, вставай, — ТРЕТИЙ решительно встал с кресла, затянул ремень, надел и поправил шлем, — вставай, хватит: пора!
 — Пойдём, — сказал я и тоже встал.
 В тот же миг в дальнем конце студии, там, где сумеречный свет, похожий на свет летнего вечера, просеивался сквозь жалюзи, послышались шаги. Потом из мрака вышел высокий, стройный, крепко сбитый человек в офицерской форме. Завидев его, ТРЕТИЙ судорожно вытянулся по стойке «смирно», качнулся вперёд, но остался на месте, потому что офицер лениво махнул рукой: расслабься, мол, — и направился прямо ко мне. Не глядя на ТРЕТЬЕГО, он ещё раз махнул рукой, и ТРЕТИЙ, послушно кивнув, быстро пошёл во мрак, к выходу, не оборачиваясь.
 — Садитесь, — офицер сказал это, уже сидя в том же кресле, где до него сидел ТРЕТИЙ.
 Я сел.
 Офицер снял фуражку, провёл рукою по волосам, крепко потёр правый висок.
 — Курили? — лениво спросил он, брезгливым щелчком отправив пепельницу в дальний угол стола.
 — Баловались, — отозвался я.
 — И охранник курил?
 — Нет. Курил только я.
 — Вы всегда о себе, любимом, во множественном числе повествуете?
 — Это естественно, — я посмотрел на него, выдерживая его прямой режущий взгляд, — я же никогда не бываю один.
 — Не ёрничайте, сейчас у вас это плохо получается, — офицер придвинул к себе пепельницу, закурил, протянул мне пачку, я покачал головой: спасибо, мол, но не хочу…  — и не выгораживайте сержанта, он всё равно будет наказан.
 — А что, мне и кофе нельзя пить?
 — Кофе тут ни при чём, — офицер слегка повысил голос, — я уже сказал вам: не ёрничайте!
 — Я не ёрничаю. Курил я один. Сержант не курил.
 — В пепельнице четыре окурка. Вы что, четыре сигареты выкурили?
 — Я бы и сорок четыре выкурил, будь моя воля!
 — Хотите всё сорвать?
 — Напротив, хочу всё ускорить.
 — Послушайте, — офицер перешёл на более мягкую интонацию, — вы же всё сами знаете. Все условия давно обговорены, вы поставили подпись. Мне понятно, что вам на себя наплевать. Но вы же учёный!
 — Я не учёный, — сухо оборвал я его. — И подписи никакой я нигде не ставил.
 — Ставили, ставили подпись. Ну, хорошо, не учёный — философ.
 — Я не философ.
 — О, чёрт! Ну ладно, не учёный, не философ…
 — Я — сумасшедший, — сказал я мягко, пытаясь перевести всё в пинг-понг…
 — Это не профессия, — возразил офицер.
 — В моём случае — профессия, — угрюмо сказал я.
 — Не понимаю вас, — офицер тоже хотел как-то наладить разговор. — Я всё-таки полагал и полагаю, что вы как-то заинтересованы в результатах.
 — Я — нет, — я пожал плечами совершено искренне. — Это вы все заинтересованы в результатах. А я не заинтересован. Мне давным-давно всё ясно. У меня вопросов к мирозданию нет.
 — А к самому себе? — прищурился офицер.
 — Это одно и тоже.
 Я вытянулся в кресле, протянул ноги глубоко под стол, нечаянно задев ноги собеседника.
 — Простите…
 — Ничего страшного, — офицер курил сигарету за сигаретой. — Кофе не угостите?
 — Прошу, — я налил ароматный напиток в чистую чашку тёмно-синего цвета. — Извините, ни сахара, ни молока нет.
 — Нестрашно, — офицер расстегнул воротник кителя, снял широкий поясной ремень.
 — Скажите, — обратился я к нему, — скажите, если нетрудно, вы кто по званию? Я не различаю этих штучек на погонах.
 — КАПИТАН, — офицер с явным удовольствием пил кофе.
 — КАПИТАН, — я налил кофе в свою чашку, — а ваша карьера … она… как бы это сказать…
 — Вы хотите знать, заинтересован ли я в результатах? — насмешливо спросил КАПИТАН.
 — Да, именно это я и хотел узнать.
 — Ни в малейшей степени. Собственно говоря, мне, как и вам, хочется, чтобы всё это как можно скорее кончилось.
 — А у вас есть свой прогноз? — спросил я.
 — Разумеется, — КАПИТАН отставил пустую чашку и снова закурил.
 — И каков он, если не секрет?
 — Не секрет. — КАПИТАН повернулся в кресле, закинув ногу на ногу. — Всё кончится и для вас, и для меня очень хорошо.
 — А именно?
 — А именно, — КАПИТАН легко покачал носком лакированного сапога, — вас кремируют. Я получу повышение по службе. Проходимцев из Комиссии отдадут под суд Совета. Деньги налогоплательщиков бесследно пропадут.
 — Ну, — хохотнул я, — стало быть, единственной пострадавшей стороной останутся налогоплательщики?
 — Да уж не мироздание, с которым вы себя отождествляете, — презрительно пробурчал КАПИТАН.
 — Это не я, — я смотрел на КАПИТАНА в упор. — Это оно меня с собой отождествляет.
 — Тогда, — КАПИТАН широко улыбнулся, обнажая превосходные зубы, — тогда это не мироздание, а мироразвалюха!
 — Я что, так плохо выгляжу?! — деланно изумился я.
 — Внешне выглядите вы превосходно, — сухо сказал КАПИТАН. — Мирозданию и не снилось, что там говорить. Да и не мудрено: всех бы поили таким кофе!
 — Не скупитесь на кофе, КАПИТАН! — мне почему-то хотелось завоевать расположение этого человека. — Представьте на секунду, что всё будет не так, как вы говорите. Что всё будет ровно наоборот. Что я вернусь с победой. Что мир станет воистину другим.
 — Вы не вернётесь, — сказал КАПИТАН. — Вы в любом случае не вернётесь.
 В эту секунду снова тихий глубокий выдох пространства, казалось, наполнил студию до краёв. Шорох жалюзи, шелест страниц времени, шевеление невидимых существ, бесплотных и неведомых, — всё слилось в один неслышный шёпот…
 КАПИТАН насторожился, но, спохватившись, попытался снова принять независимую ленивую позу.
 Он опоздал. Настроение его уже бесповоротно изменилось. Тревога переливалась через края его трепещущей души, и скрыть это он не мог, как ни пытался.
 — Успокойтесь, КАПИТАН! — я положил ладонь на его руку. — Я всё знаю…
 — Что? — он отдёрнул руку, как обожжённый, — что вы знаете?
 — Знаю, — я отпил глоток остывшего кофе. Холодный он был ещё ароматнее и крепче. — Знаю, что привезли оружие.
 — Ну, всё! — КАПИТАН откинулся на спинку кресла.
 — Что — всё? — не понял я.
 — А всё. Это уже не курение. Это уже… Вы только что подписали вашему охраннику смертный приговор!
 — Я?
 — Вы!
 — Это как же?
 — Никто, кроме сержанта, не мог вам рассказать, что оружие уже здесь!
 — Вы — дурак! — вдруг крикнул я, изумляясь и радуясь своему внезапному горячему гневу.
 — Что? Как вы…
 — Дурак! — снова крикнул я. — Какой вы, к чёрту, офицер? Любому идиоту было бы понятно, что смена охранника длится 12 часов! Откуда ТРЕТЬЕМУ знать про оружие?
 — Замолчите! — с яростной силой сказал КАПИТАН. — Немедленно заткнитесь, вы, урод несчастный!
 — Болван! — я орал уже, стоя напротив него, отшвырнув своё кресло. — Безмозглый сыскарь! Мало того, что вы все — мразь и дерьмо по определению,— так вы ещё и идиоты!!
 — С-с-сука… еврейская блядская с-сука, — прошипел КАПИТАН, медленно поднимаясь. — Издай ещё хоть один звук…
 Я дёрнулся, подаваясь к нему, и в тот же миг мир вокруг меня изменил конфигурацию. Прежде чем боль хлынула в мою голову, я увидел, что потолок стал стеной и ушёл высоко-высоко, а пол прислонился ко мне так, что мне было удобно на него опереться всей спиной. Горячий звон сотен колоколен раздался почему-то не снаружи, а глубоко внутри меня, и плыл толчками, как будто кто-то крутил старую магнитофонную плёнку с затёртыми временем кусками…
 «Он меня ударил, — спокойно сказал кто-то совсем рядом, — он ударил, и я упал, и он меня пинает своими лакированными сапогами, и пинает как-то необыкновенно ловко, потому что мне ужасно больно. О, Господи! как же мне больно!! — но я знаю, что крови не будет, ну, может быть, синяки будут; так что с того, они просто скажут потом на Совете, что я опять хотел несанкционированно уйти, вот и бился всем телом обо что попало, а они пытались меня спасти, а я всё бился да бился обо все углы… об пол… о мебель…  о…  о…  о-о-о-о-о-о-о-о-о, Бо-о-о-о-о-о-оже, хватит, хватит, хватит… хва… хва… »
 — Вас не удивляет, нет? — КАПИТАН курил, а я сидел напротив него в своём кресле, как ни в чём не бывало…
 — Что? — губы шевелились с трудом, как приклеенные. — Что Вы сказали?
 — Я спросил вас (повторю, будьте внимательнее, пожалуйста): вас не удивляет, мой друг, что вам совсем-совсем не больно?
 — Мне больно, — сказал кто-то во мне. — Мне очень больно.
 — Не лгите! — КАПИТАН широко улыбнулся своей голливудской улыбкой. — Вам было больно, не правда ли? а вот теперь Вам совсем не больно! Так ведь?
 Я внимательно посмотрел на него. Он был само добродушие и расположение. Он был склонен шутить, улыбаться, курить, пить кофе, беседовать. Господи Боже, я не мог понять: он бил меня или нет?!
 — Вы нас недооцениваете, — поучительно и с явным сожалением сказал КАПИТАН.— Вы всегда нас недооценивали.
 — Ошибаетесь, — возразил я, едва шевеля языком, — я всегда отдавал вам должное, и других учил отдавать…
 — И сами не умели, и других ещё к тому же брались учить! — капитан укоризненно качал головой. — Ай-яй-яй, а ещё умный человек!
 Я не хотел больше ничего говорить. Я был пуст. Я был уничтожен.
 КАПИТАН допил кофе, встал, затянул ремень, застегнул воротник мундира, надел фуражку, весело посмотрел свысока на меня, сгорбленно сидевшего в кресле:
 — Ну, мой друг.…  Вот теперь нам действительно пора!
 Я встал на удивление легко. Боли нигде не было. Моё тело жило отдельно от меня, и я очень медленно обретал его снова, пока шёл рядом с КАПИТАНОМ туда, где должен был быть выход. Но выхода никакого не было — мы просто прошли мимо большого окна в полстены, закрытого лёгкими жалюзи, и студия перетекла в широкий закругляющийся коридор, слегка уходящий вниз. Мягкое покрытие пола глушило шаги. Свет лился, казалось, прямо из стен цвета алюминия с примесью голубизны. Коридор всё глубже и очень плавно уходил вниз, поворачивая то влево, то вправо. Мы шли молча, нога в ногу, рядом… мне очень хотелось, как ребёнку, крепко ухватиться за рукав капитанского мундира, и я какое-то время потратил на то, чтобы уговорить себя не делать этого, хотя мне было совершенно ясно, что я люблю этого человека и доверяю ему, как самому себе. Не останавливаясь, я повернулся к нему, чтобы спросить, как его зовут, но он мягким жестом остановил меня и приложил палец к губам, тихо лучась улыбкой, исполненной отеческой заботы и доброты. Потом он чуть сократил дистанцию между нами, и мы легко соприкоснулись рукавами. В тот же миг я горячо заплакал, слёзы потоком текли мне на одежду, но я знал, что нельзя останавливаться, нельзя плакать в голос, нельзя вытирать слёзы — надо просто идти, пока рядом со мной идёт вот этот человек в мундире, пахнущем знакомым мне с детства запахом «Шипра» и табака папирос «Казбек»… Я не смотрел уже никуда, только вперёд, а потом КАПИТАН вдруг остановился и повернулся ко мне, и я тоже остановился и понял вдруг, что дальше идти мне просто некуда и что сейчас мы расстанемся с ним навсегда, и я больше никогда уже не увижу этого человека, который был мне отцом всё это время, пока мы шли с ним рядом.
 Сейчас я мечтал только о том, чтобы он обнял меня…
 — Теперь — можно, мой мальчик, — тихо и нежно сказал КАПИТАН, лаская меня взором, — ты что-то хотел сказать мне?
 — Ты — мой отец? — услышал я с изумлением свой вопрос.
 — Нет, — печально улыбнулся КАПИТАН, — и чтобы рассеять это недоразумение, давайте снова перейдём на «вы».
 — Ты… Вы…  — прошептал я, сбиваясь, — вы должны знать, я хочу, чтобы вы знали: я обязательно вернусь!
 — Нет, — КАПИТАН уже не улыбался. — Нет, мой друг. Не надо. Мы оба с вами знаем, что вы не вернётесь в любом случае.
 — Почему? — прошептал я сквозь вновь нахлынувшие слёзы.
 — Потому, что вы не дурак, — сказал КАПИТАН просто и горько. — Дурак, как вы помните, — я. А теперь идите.…  Идите. Пора.
 
 
 2
 
 
 … у людей всё общее, потому что людей нет, а есть бесчисленные отражения одного-единственного человека в гранях вращающегося кристалла-мира.
 Бог не создавал людей — Бог создал человека.
 И вот этот, один-единственный человек бесконечно смотрится в грани вращающегося кристалла-мира и никогда себя не узнаёт, а видит всевозможные разные обличья и взаимодействует с ними, не осознавая, что взаимодействует, по сути, всегда с самим собой.
 Грани мира-кристалла состоят из бесчисленного количества эйдосов, тех самых платоновских эйдосов, которые способны порождать бесчисленное же количество отражений материальных структур в кристалле-мире.
 Человек не осознает свою единственность; он не может вспомнить, что видит только множество своих же отражений. И он не осознаёт это потому, что с эйдосами взаимодействует только он один; обращаясь к эйдосам от лица своих бесчисленных отражений, человек в лице этих отражений активно, усилием мысли извлекает из эйдосов смыслы. Смыслов в эйдосах ровно столько, сколько обращений от имени отражений одного человека к эйдосам поступает. Воспринимая эти обращения, эйдосы и сами обогащаются, множа свои смыслы…
 Внешнее, макроскопическое единство мира объясняется тем, что человек-то всё равно всегда один-единственный, созданный Богом по образу и подобию своему…
 И поскольку он — один, то и мир-кристалл — один.
 Один — но не един!
 Ибо граней у этого кристалла — множество, и отражений человека — множество, и человек своего изначального одиночества не осознаёт и полагает, что людей — много…
 Если этой идее суждено продвижение, то человек начнёт постепенно вспоминать, что он — один.
 Количество граней кристалла-мира начнёт уменьшаться.
 Вслед за этим начнёт уменьшаться количество отражений.
 Вслед за этим начнёт падать количество обращений к эйдосам.
 Вслед за этим начнёт исчезать множественность смыслов.
 В конце времён всё придёт к единству трёх ипостасей: человека, Бога и мира. Они сольются в одно неделимое, как это и было когда-то.
 Но кристалл этот, эта триединая сущность не будет повторением первородной триединой сущности, потому что смысл у неё будет совсем другой, несравненно более глубокий.
 На этой основе начнётся строение нового мира…
 И это — бесконечная цепь превращений, имеющая целью создание и гармонизацию бесконечного множества миров…
 
 …  — Вы меня простите, конечно, но ведь это просто невежливо, в конце концов! Вы не находите?
 Я с трудом оторвался от текста… Голос — холодный, мерный, монотонный, без полутонов и оттенков, цедящий слова, нет, рубящий их на равные мелкие части, доступные пониманию, — этот голос всё равно дышать не дал бы. И читать не дал бы. И мыслить не дал бы. Я ещё не увидел никого, но уже знал, что этот голос принадлежит человеку, который в принципе существует с самого начала только сам для себя. Важно было исключительно то, что он, этот человек, думал сам, что говорил он сам, что делал он сам. Все остальные были фоном. Никто не имел права на то, что мог делать, думать и хотеть он. Я изначально уже ненавидел его — неважно было, что будет потом. Я услышал голос врага; я его вспомнил в себе как голос мучителя, ледяного злодея, который сам не живёт и другим жить не даст. Презрительное бешенство выросло во мне; оно задавило страх, оно противилось разуму.
 « Гордыня…  — ещё успел укорить я сам себя. — Будь осторожнее, всё-таки… этот не остановится… ».
 «Э-э-э-э-э, — не замедлило фыркнуть другое моё «я», — тебя уже били, кажется. Не всё ли равно? Есть шанс, к тому же, что этот будет похлеще; ещё убьёт ненароком… вот и славно!»
 Пальцы сами размеренно рвали на мелкие кусочки листок с недочитанным текстом, взор слепо упёрся в того, кто сидел напротив…
 «… и ненавидишь ты его потому только, что это он — хозяин ситуации, а не ты… а сам бы ты на его месте как себя вёл?» — вступило в разговор моё третье «я».
 … Поздно… поздно…
 Комната была совсем другой. Места было мало, и воздуха было мало, и свет мёртво висел в кубике пространства, и стол был пуст совершенно…
 Я сразу увидел зеркало в полстены справа от себя… ну, да… знаем мы эти зеркала…
 — Так я повторяю, с вашего разрешения, свой вопрос: вы — нормальный человек?
 ОН был белёсый какой-то.…  Встретишь на улице — ни за что не запомнишь этой встречи. Серое лицо, полусонный взор мутных глаз, то ли голубых, то ли вообще бесцветных. Резиновые губы. Лицо никакое: невыразительное, со стёртыми чертами и неровной, как бы нечистой кожей. Я сразу определил его как шизоидного психопата — и поразился, недоумевая: какие грани отразили меня в таком воплощении… зачем? Почему?
 Мне стало страшно.
 « Ты, кажется, хотел умереть? — спросил я себя. — Ты всё ещё хочешь умереть? Здесь и сейчас? Принять смерть от этих рук? Ты и правда хочешь, чтобы эта полоска бледных губ растянулась, приоткрылась в словах «взять его»?!
 — Я не хочу, — сказал я неожиданно для себя самого. — Нет, не сейчас…
 — Простите? — человек напротив не шелохнулся. Казалось, что говорит не он, а кто-то внутри его. — Простите, не понимаю вас.
 — Это вы меня простите, — ровно и спокойно сказал я, инстинктивно избегая всяческих интонаций. — Я не расслышал вашего вопроса… я даже не видел, как вы вошли… не помню, как я сам здесь оказался… Я очень внимательно читал текст. Ушёл в себя…
 — В этом не было никакой необходимости, — человек напротив продолжал говорить чужим голосом, — все стенограммы ваших сомнических вербализаций… то, что вам угодно было назвать хулиологическим исследованием некоей теории, все эти ваши… э-э-э-э-э… записки не раз и не два передавались вам заранее с целью ознакомления…  Вы же раз за разом упорно утверждаете, что ничего не помните. Тем не менее, мы здесь не можем тратить время на изучение вами вас самого, о чём бы ни шла речь. Если вы не готовы к беседе — дайте мне знать, я уйду. У меня много ответственной работы. В отличие от вас, я не бездельник, спекулирующий на собственных рефлективных состояниях. Итак, повторяю: если вы…
 — Простите, — я перебил его, преодолевая страх, — простите, но…
 — Никогда не смейте перебивать меня. Я для вас не собеседник. Мы работаем с вами в режиме дознания. Я задаю вопрос — вы на него отвечаете — ваш ответ фиксируется — я задаю следующий вопрос. Если вы не хотите отвечать или не знаете ответа — мы переходим к следующему вопросу. Доступно?
 — Вполне.
 — Вы готовы к работе?
 — Готов.
 — В таком случае, я в последний раз повторю вопрос, от ответа на который вы попытались уклониться, имитируя крайнюю заинтересованность очередным фрагментом вашей сомнической вербализации одного из не интересующих нас сегодня эпизодов. Итак, будьте внимательны, пожалуйста, я повторяю вопрос в последний раз: вы — нормальный человек?
 — Я не могу так работать. Мне нужно знать, с кем я разговариваю.
 — Называйте меня по званию.
 — Я не знаю, в каком вы звании…
 — Знаете. Я представился.
 — Вы сами сказали, что я был занят…
 — Я ничего такого не говорил: я указал вам на то, что вы имитируете свою крайнюю заинтересованность…
 — Я не имитировал…
 — Я в последний раз настоятельно прошу меня не перебивать.
 — Я вас не перебиваю. Как один из… дознавателей, вы должны, как мне кажется, способствовать процессу дознания. И если я не могу отвечать в пустоту, не зная, с кем я разговариваю, страдает сам процесс дознания, не так ли?
 — Принимается. Поскольку я здесь именем Совета и по поручению Комиссии, я пойду на некие уступки. Но не на кардинальные. Доступно?
 — Доступно.
 — По званию я — ПОЛКОВНИК. Обращайтесь ко мне, пожалуйста, «господин полковник».
 — О! До вас со мной…  м-м-м-м-м…  беседовал КАПИТАН…
 — Вам не следует на основании этого делать вывод, что после меня с вами будет беседовать генерал, — резиновые губы растянулись в усмешку, но не разошлись ни на миллиметр.
 — А я здесь не для того, чтобы делать выводы, — я откинулся на спинку стула, и только тут обнаружил, что стул плавно покачивается, реагируя на мельчайшие движения тела. — Это вы будете выводы делать. А я отвечаю на ваши вопросы.
 — Я игнорирую ваш хамский тон и недопустимое поведение только потому, что знаю, кто вы. Не будь я отягощён настоятельными рекомендациями Совета и просьбами членов Комиссии, вы были бы немедленно наказаны, — ПОЛКОВНИК не скрыл презрительной гримасы. — Тем не менее, суть вашего замечания меня вполне устраивает. Итак?
 — Я не нормальный человек. Я сумасшедший. Я хулиолог.
 — Как мне обходиться с вами в таком случае?
 — Как с нормальным человеком.
 — Хм.… Принимается. Итак, сумасшедший нормальный человек-хулиолог, нас интересует эпизод лета 1983 года, когда, судя по тексту ваших…  э-э-э-э…  записей, вы были арестованы прямо на вашем рабочем месте и доставлены в Управление, где, якобы, к вам был применён допрос с пристрастием, или, как вы сами изволили выражаться, — ПОЛКОВНИК легко пробежался пальцами по полировке стола, будто роясь в невидимой мне лежащей перед ним стопке бумаг, — «допрос под лампой»…  Я правильно говорю?
 — Правильно.
 — Будьте любезны, расскажите мне, пожалуйста, весь этот эпизод снова с самого начала и до самого конца, не упуская мельчайших подробностей.
 — В этом нет никакой нужды, ПОЛКОВНИК…
 — «Господин ПОЛКОВНИК»…
 — Господин ПОЛКОВНИК, в этом нет никакой нужды. Все обстоятельства эпизода достаточно подробно описаны мною в поэме «Арест».
 — Поэма «Арест» имеется в вашем деле, и мы, конечно, тщательнейшим образом изучили её. Впечатляет. Я даже так скажу, — ПОЛКОВНИК прищурился, — вы удивительным образом расставляете слова по своим местам… Хм… Возможно, в этом и состоит искусство поэта…
 — ПОЛКОВНИК, не надо, мы же не собеседники. Вы задаёте вопрос — я отвечаю.
 — Не диктуйте мне, пожалуйста, как мне себя с вами вести. У меня широкие полномочия. Я могу менять форму нашей с вами работы по своему усмотрению.
 — Подходы ищете? — усмехнулся я.
 — В этом нет необходимости.…  Изымаю истину, если так можно сказать. Так вот, относительно «Ареста»…  — ПОЛКОВНИК легко пробежал пальцами по полировке стола как по клавиатуре рояля. — Дело в том, что вы сами дезавуировали значение этого документа, когда в частных разговорах, особенно в состоянии алкогольного опьянения, говорили разным людям — и даже клялись несколько раз! — что ничего подобного на самом деле не было: ни ареста, ни допроса…  э-э-э-э-э…  под лампой, ни избиения, — ничего решительно такого с вами тем летом не происходило! Как вы это объясните?
 — ПОЛКОВНИК, видите ли…
 — «Господин»…
 — Да будет вам, честное слово! Будете придираться — вообще ничего не скажу!
 — Позвать КАПИТАНА? — спросил вдруг ПОЛКОВНИК с неожиданной теплотой.
 — А самому-то, что же, слабо? — отозвался я, чувствуя, как холодеет и покрывается медленным потом спина.
 — Бить людей нехорошо. Особенно по лицу. — ПОЛКОВНИК вдруг широко улыбнулся. Зубы у него были неважные — не то, что у КАПИТАНА…  — Я это знаю. А КАПИТАН, видимо, нет. Впрочем… насколько мне известно, как раз по лицу вас никто не бил.… Если не считать пустяковой пощёчины, которую вы вполне заслужили. Итак?…
 — Видите ли, господин ПОЛКОВНИК, — продолжил я, презирая себя за искательно спокойный тон, — в вашем вопросе есть нюанс, не прояснив который мы не можем двигаться дальше.
 — Слушаю вас с интересом, — ПОЛКОВНИК чуть наклонил голову влево, и я увидел, что ему и впрямь интересно…
 — Из вашего вопроса я сделал вывод, прежде всего о том, что вы полагаете, что лето 1983 года было каким-то уникальным периодом времени…
 — Уточните?
 — Ну, вы всё время говорите: «тем летом… летом 1983 года» — как будто было, по вашему мнению, действительно какое-то отдельное, особое, уникальное, неповторимое лето 1983 года; не в смысле погодных условий или каких-то исторических событий, а в смысле промежутка времени…
 — Продолжайте, прошу вас…
 — … на самом же деле никакого такого лета не было — в том смысле, что вообще не существует, господин ПОЛКОВНИК, никакой смены времён года, смены лет… веков… тысячелетий… эпох… эр… ничего этого нет, понимаете?
 — С трудом. — ПОЛКОВНИК с ловкостью иллюзиониста извлёк откуда-то из-под стола пепельницу, пачку сигарет, зажигалку и легко толкнул мне всё это через стол. Я жадно закурил и кивнул ПОЛКОВНИКУ в знак благодарности.
 — Ну, ну, дальше, пожалуйста…
 — Да это, в общем, известная вещь.… Видите ли, не время идёт сквозь нас, а мы идём сквозь него.… Само же оно стоит на месте.… Хотя.…  И оно может идти сквозь нас, но в другом смысле… Короче говоря, нет никакого времени, есть некая конфигурация мирового поля сознания. Эта конфигурация создаётся нами и создаёт нас в свою очередь, поскольку сознание каждого из нас — это крохотный квант вот этого самого общемирового поля.… Ну, я пошлости говорю, простите.… Это элементарно…
 — А вывод, вывод?!
 Я невольно отшатнулся, с такой неожиданной силой ПОЛКОВНИК подался ко мне всем телом, всем лицом…
 — Вывод…  — я, собираясь с мыслями, вдавил окурок в дно пепельницы. — Вывод, пол…, простите, господин ПОЛКОВНИК, состоит в том, что лето, осень, зима, весна… все годы… века… все времена вообще остаются всегда одними и теми же… и для нас они отличаются чем-то только потому, что меняемся мы сами, понимаете?
 — Вы хотите сказать…  — ПОЛКОВНИК снова был ледяно спокоен и говорил опять издалека, медленно процеживая слова сквозь плотно сомкнутые губы. — Вы хотите сказать, что нам только кажется, что существует ход времён, а на самом деле…  — он замолчал…
 — А на самом деле, господин ПОЛКОВНИК, существует только изменение нашего сознания. И ничего более. Модификация кванта сознания модифицирует поле сознания. И наоборот. Мы говорим: «Такой-то год был холодный… голодный… хороший… Он был богатым на события… радостным… горьким… страшным… » А на самом деле, это мы были холодными… или тёплыми.… Это мы были голодны или сыты.… И так далее… Времена всегда одни и те же. Это мы всегда разные. Понимаете?
 — Подождите.… Но данные астрономии…  — ПОЛКОВНИК развёл руками.
 — Да нет никаких данных астрономии, ну что вы, в самом деле, как ребёнок!? — я свободно рассмеялся, почуяв давно забытую лёгкость в душе. — Есть данные астрономов, и не более того!
 — А археология?
 — Да бросьте! Нашли груду битых черепков… напридумывали, Бог знает, чего!
 — Но углеродный анализ…
 — Э-э-э-э, — я поморщился и снова закурил. — Поговорите не с простецами, а со специалистами. Они вам расскажут, чего стоит этот анализ…
 — Ну, хорошо. — ПОЛКОВНИК прищурился. — А палеонтология? Останки доисторических животных? Тоже чепуха и выдумки?
 — Господин ПОЛКОВНИК! — я стал говорить медленнее, чтобы он успевал прочувствовать то, что чувствую я. — Господин ПОЛКОВНИК, это не мы находим развалины древних городов и кости давно вымерших животных. Это они находят нас. Попытайтесь понять. Не мы находим время на каком-то этапе его развития, в какой-то его конфигурации — это время находит нас. Оно застаёт нас такими, какими мы готовы его принять. Оно хочет нам помочь идентифицировать самих себя.… Найти самих себя… Оно, время, нам помогает.… Подсовывает нам всякие знаки… Опорные столбики… Черепки… Кости.… Вот я нахожу берцовую кость невиданных размеров.… Зачем это? А вот зачем: «Смотри! — говорит мне время, — как всё ужасно могло бы быть.… Вот ты мог бы оказаться среди этих чудовищ.…  И смотри, как тебе повезло.… В каком мире замечательном ты живёшь!». И вот, если до того, как я нашёл эту кость, я был несчастлив, то теперь — совсем другое дело.… Теперь я говорю себе — понимаете? — смотри, мол, как тебе повезло… А ты ещё переживал из-за всякой ерунды… А жил бы среди тираннозавров — лучше бы тебе было? Время хочет помочь нам, господин ПОЛКОВНИК… Оно хочет, чтобы мы его приняли как своё время, потому что тогда мы самих себя примем…  и когда мы его принимаем, своё время, — мы движемся вперёд, модифицируя поле сознания путём модификации наших собственных сознаний. Этот процесс называется цивилизацией. Если же время не застаёт нас готовыми к тому, чтобы мы приняли его, мы его и не принимаем; время в этом случае нас не застаёт на месте, не идентифицирует нас, не опознаёт. И тогда мы не принимаем его. Понимаете?! И тогда…
 — Война…  — тихо сказал ПОЛКОВНИК, не разжимая губ. — Бунт. Революция. Гибель цивилизации…
 — Цунами, — в тон ему отозвался я. — Землетрясение. Потоп. Столкновение Земли с кометой.
 — Как?! — ПОЛКОВНИК не смог скрыть потрясения. — Как, и это тоже?
 — А вы думали, что земля — это земля, а мы — это мы? — усмехнулся я…
 Мы помолчали.
 — Я где-то всё это читал…  — сказал ПОЛКОВНИК. — Это не вы придумали.
 — Господи, ну где и когда я говорил, что всё это я придумал?
 — Чего же они от вас хотят?
 — Кто «они»?
 — Ну… Совет… Комиссия…
 — Да вы у них и спросите, чёрт побери! Я вообще ничего не хотел; я только одного хотел и хочу: У — МЕ — РЕТЬ! Ясно вам?
 — Не кричите и не пытайтесь сделать из меня сообщника! — ПОЛКОВНИК вернулся к своему презрительно-ледяному тону. — У вас ничего не выйдет!
 — А я и не пытаюсь…  — я изо всех сил пытался взять в себя в руки, успокоиться, отдышаться…  — мы же договорились: вы спрашиваете — я отвечаю.
 — Вернёмся к вашей поэме. — ПОЛКОВНИК опять легко и быстро пошевелил пальцами, как бы листая воображаемую стопку листов бумаги. — Насколько я вас могу понять, событий, описанных вами в поэме «Арест», в действительности не происходило. Так?
 — Нет, не так.
 — А как?
 — А вот как: в вашем лете 1983 года таких событий не существовало, а в моём они существовали!
 — Но не было же ареста! Фактически не было!?
 — Для вас — фактически — не было. Для меня — был.
 — Но документальные подтверждения отсутствуют!
 — А поэма?
 — Поэма не документ!
 — Ну, конечно! — я саркастически рассмеялся. — Поэма не документ. А донос — документ. Так, что ли? Для вас факт — это протокол допроса, а для меня факт — это мои стихи!
 — Послушайте, — ПОЛКОВНИК начинал терять терпение, и я понял, что разговор подходит к опасной черте. — Послушайте, я убедительно прошу вас прекратить всю эту бездарную…  софистскую болтовню. Не издевайтесь над процессом дознания — это плохо кончится для вас; я не шучу, даю вам честное слово офицера. Мы с вами живём в одном реальном мире. В нём действуют одни и те же физические законы. Мы с вами оба — люди. И как бы я вас ни презирал, я взываю сейчас к вашей совести, если она у вас ещё есть. Остановитесь, пока не поздно! Независимо от вашего желания существуют объективные события, явления, вещи, аксиомы, принципы.…  Существует Вселенная, в конце концов, чёрт вас побери…  — ПОЛКОВНИК явно терял терпение. — Всё, что относится к вашей игре воображения не имеет никакого отношения к тому, что происходит на самом деле! Вы — поэт? Ради Бога, и будьте поэтом, но оставьте реальный мир в покое! Я спрашиваю вас в последний раз: вы солгали относительно эпизода лета 1983 года? Солгали или не солгали?
 — ПОЛКОВНИК…
 — «Господин»! «Господин ПОЛКОВНИК», дьявол возьми вашу душу!!
 — Да, да, господин ПОЛКОВНИК…  — я вдруг остро почувствовал, что должен спешить. — Позвольте мне всё вам объяснить. Клянусь, я буду краток. И клянусь, если не смогу ничего сказать по существу, попрошу вас прекратить эту беседу. Я не хочу сердить вас, вовсе нет. Я хочу только одного: я хочу быть услышанным… понятым… прочитанным.… Ну, дайте мне последний шанс! Разрешите, я попробую… ну, в последний раз, а?
 — Хорошо. — Он был бледен и зол. — Говорите.
 — Господин ПОЛКОВНИК, я сейчас искренне и горячо молю Бога, чтобы вы меня поняли.… Нет, не поняли.… Приняли, понимаете?! Примите моё видение самого себя — иначе у нас ничего не получится.
 — Да, я понимаю теперь…  — ПОЛКОВНИК смотрел сквозь меня, и я с трудом подавил в себе мучительное желание обернуться. — Я понимаю КАПИТАНА… Вы — мерзавец. Вы неслыханный мерзавец. Вы сбиваете людей с прямой дороги. Идя сюда, на дознание, я дал себе слово, что вам не удастся вывести меня из состояния равновесия. Но вам это удалось, негодяй вы проклятый… Вам это удалось, потому что у вас нет ничего святого! Вы всё готовы оправдать, абсолютно всё! Любое злодеяние — и, прежде всего, любое собственное злодеяние — выглядит в ваших бесовских речах благим делом, невинной игрой поэтического воображения.… Даю голову на отсечение: вы никогда никого не любили! Поэтому и вас самого невозможно любить…
 — ПОЛКОВНИК…
 — «Господин», «Господин ПОЛКОВНИК», сволочь вы отборная!
 — Господин ПОЛКОВНИК, но ведь и на самом деле… вот как вы все любите говорить — «на самом деле»! — все правы, абсолютно все… Ну, послушайте, подождите… вдумайтесь… Ведь то, что один видит чёрным , другой видит белым, а третий — серым.… Ну ладно, у нас, людей, это, в общем, близко: серое, белое, красно-буро-малиновое в крапинку.… Но вот смотрите, мир, по-вашему, один и един, а все видят его по-разному: люди, пчёлы, кошки, кроты, черепахи.… А как это может быть: мир един и один, а восприятие этого мира живыми существами, населяющими его, разное.… Ведь это же первый курс философского факультета… азбука.… Не может быть так: мир — один, а восприятие его — разное…
 — Может, — сказал ПОЛКОВНИК, — именно так и может быть, и должно быть, господин лжец. Вы полагаете, вы самый умный? Восприятие мира зависит от степени развития, на которой находится воспринимающий. Чем выше уровень развития, тем богаче восприятие. Что? И с этим будете спорить? Господи, да посмотрите вы на себя! Ничего толком не знаете, посшибали верхи! Все ваши рассуждения могут быть всерьёз восприняты только теми, кто знает ещё меньше вас! Слава Богу, не всех вам удалось одурачить. Посмотрите на себя, вы, ничтожество, ещё раз говорю вам! Ну, что вы там ёрзаете как на иголках, а? Придумали, как выкрутиться, да?
 — Придумал, — сказал я. — Конечно, я придумал, господин ПОЛКОВНИК, как выкрутиться… Вы правы: восприятие зависит от уровня воспринимающего. И это значит, что для каждого уровня восприятия существует свой мир. Отдельный. Ибо не могут воспринимающие структуры, находясь на разных уровнях восприятия, говорить на одном языке. И сравнивать свои уровни восприятия не могут. И…
 — И?
 — И я не лгал, понимаете? Я не лгал! В моём мире арест был. А в вашем не было. Ну, я же для этого и иду… Я же хочу сам всё понять.… Ну, господин ПОЛКОВНИК, неужели мы с вами здесь, сейчас будем решать, получится или не получится? Я же вернусь и всё расскажу, да и потом вы же наверняка всё будете видеть, и слышать. Вы же оружие какое сделали! Я же не смогу, даже если захочу, вас обмануть, ну, честное слово…  Ну, дайте сказать… У меня есть решительный аргумент, главный, уже сейчас есть!
 — Неужели? — ПОЛКОВНИК вдруг скорчился от беззвучного хохота, его просто крутило всего по незримой спирали, он перегибался пополам, распрямлялся снова, задыхался, не мог сказать ничего, только руками махал, мол, отвалите вы от меня все, избавьте, Христа ради, от этого шута горохового…
 — Господин ПОЛКОВНИК, — сказал я снова совершенно спокойно, — а как, по-вашему, это возможно: акт воображения, акт творчества, становится вдруг фактом протокола?
 — Что? — продолжая киснуть от смеха, всхлипнул ПОЛКОВНИК. — Как… вы… что?
 — Если ареста не было, — продолжал я в том же тоне, — за каким чертом вас сюда послали?
 Он задохнулся и уставился на меня так, как будто увидел самого себя, сидящего на моём месте…
 — Вас же сюда прислали не дознание проводить, — продолжил я ровно и доброжелательно, как будто ничего не произошло, — вас прислали узнать, что я на самом деле помню, не так ли? Успокойте членов Совета: я помню всё. И Комиссии подайте благожелательный рапорт: напишите, что у меня полная ретроградная амнезия.
 Мне казалось, что мы молчали вечность, неотрывно глядя друг другу в глаза.
 Потом ПОЛКОВНИК встал, повернулся ко мне спиной, подошёл к стене и нажал невидимую кнопку. Дверь открылась. Я увидел полную тьму в проёме открывшегося квадрата. ПОЛКОВНИК повернулся ко мне и последний раз пронзил меня мёртвым недвижным взором полузакрытых глаз.
 — Прощайте, — сказал он плоским высоким голосом — и вышел во тьму.
 — Прощайте, — ответил я самому себе, когда белая глухая стена снова медленно закрыла чёрный проём пустоты.
 
 3
 
 — Послушайте, ну правда, как же вам не стыдно… Интеллигентный образованный человек, начитанный, умный, тонкий.… Получили прекрасное образование… поэт… психотерапевт… и так далее.… Наконец, вы же … этот… как вас там… ПАНМЕИСТ, вот! Как же вы могли написать такое.… Это же читать невозможно! Неужели вам самому не стыдно?
 — Да всё ровно наоборот, помилуйте! Это вам стыдиться надо! Держите меня, Бог знает сколько, в этой вашей стерильной тюрьме из небьющегося стекла и нержавеющего металла. Поите или кормите, уж не знаю, какой-то дрянью жуткой, от которой я давно потерял счёт времени и из-за которой я не представляю себе, когда закрываю глаза, где я их открою. Ничего не узнаю вокруг и мало что понимаю. Разумеется, я сам ужасаюсь написанному. Будь моя воля, всё уничтожил бы немедленно! Да ведь вы и уничтожить не даёте! Всё отбираете, уносите, пока я валяюсь. Пользуетесь тем, что я не могу не писать под воздействием этой вашей… что это у вас там?…  как называется?…  да ладно, не важно.… Никак не пойму, зачем вам всё это надо?
 — Необутал.
 — Простите?
 — Мы даём вам необутал.
 — Что это такое? Галлюциноген?
 — М-м-м-м-м… не совсем…
 — Так что же это?
 — Ну… я бы это назвал… э-э-э-э-э-э-э…  высококорректным стимулятором ваших сомнических вербализаций.
 — Вы хотите, чтобы я с ума сошёл, что ли?
 — С ума вы не сойдёте. Необутал абсолютно безвреден в смысле каких бы то ни было роковых последствий для вашей психики. А потом.… Какая вам, в сущности, разница? Вы же сами считает себя сумасшедшим, не так ли? Хотя ваши вербализации…
 — Что за чертовщина, ей-богу? Почему «вербализации», если я всё равно всё записываю?
 — Потому что вы, когда пишете, всё проговариваете. Вы, если можно так выразиться, пишете вслух, понимаете? Это позволяет нам сверять ваши записи с нашими записями. Мы же снимаем всё, естественно, постоянно…  … Гм… Дело, видите ли, в том, что вы…  в этих… э-э-э-э… состояниях, что ли…  очевидно, воображаете, что беседуете с кем-то с глазу на глаз или находитесь в огромной аудитории, проводите семинар, или читаете лекцию, чаще всего вашим коллегам, докторам… Очень, очень впечатляет, уверяю вас! Особенно ваши страстные пассажи, исполненные нецензурного пафоса, и ваше стремление записать не только связный текст, но и, в некотором смысле, набор звуков, сопровождающих ваше эмоциональное состояние непосредственно в момент… ну, в момент вашей связи, что ли, с вашими гипотетическими слушателями.…  Хм…  да.…  Хотя, надо сказать со всей прямотой…  Ерунда всё это, все эти ваши меридианы, параллели, астросистемы…  Чушь, честное слово! Казалось бы, неглупый человек.…  Много пользы могли бы принести.…  Надо признать, объём ваших знаний меня просто поражает.…  А память!
 — Какая память?! Какие знания, чёрт вас возьми?! Я не помню ничего из того, что я написал! НИ — ЧЕГО! Это всё.… Это всё вы, отравители хреновы, мать вашу! Вы мне эту мерзость в воду подмешиваете?
 — А?
 — Я говорю, куда капаете-то мне эту гадость вашу!? Этот, как его…
 — Необутал?
 — Ага. Необутал, сволочь, в воду, что ли?
 — Нет.
 — В еду?
 — Нет.
 — В воздух, что ли?
 — В воздух.
 — Постоянно?
 — Зачем? Это не нужно. У необутала достаточно хорошо выражена фаза устойчивого последействия.
 — Та-а-а-ак… Прекрасно, нечего сказать… Гуманисты.… Это из-за последействия этого долбанного необутала я каждый раз просыпаюсь на новом месте?
 — Вовсе нет. Вы живёте в превосходных комфортабельных условиях. Ваша камера ничем не отличается от номера пятизвёздочного отеля. Вас отлично кормят, согласитесь. Ну, вот разве что, нет никаких средств внешней связи, музыки, книг.…  Да и зачем вам всё это, помилуйте?
 — У вас здесь что, множество таких комфортабельных… камер?
 — Да нет же, повторяю. Вы живёте в одном и том же месте!
 — Почему же я его всякий раз не узнаю, это одно и то же место?
 — Ну… необутал, коллега…
 — Вы же сказали, что он безвреден!
 — Абсолютно! Последействие необутала стопроцентно корректно, так как необутал безупречно чист экологически.
 — Но если я, просыпаясь утром, не узнаю то место, в котором уснул…
 — Это — необходимый элемент стимуляции Ваших сомнических вербализаций. Лёгкая доза раздражения, так сказать.
 — Вы, может быть, скажете, что меня и допрашивают всякий раз в одном и том же месте?
 — Во-первых, вас никто не допрашивает. С вами беседуют, не более. Во-вторых, совершенно верно, с вами беседуют всегда в одном и том же месте, так сказать, у вас на дому. И в абсолютно доброжелательном тоне. Сервис у нас на высоте, коллега, согласитесь!
 — А обзывали и били зачем? Или это — неотъемлемая часть вашего сервиса?
 — Не мелите чепухи. Никто вас не оскорблял и не бил.
 — Ну, конечно! Это всё необутал! И «блядская еврейская сука» — необутал. И по морде — необутал.… И сапогами КАПИТАНСКИМИ по яйцам — тоже необутал!
 — Подождите.… Так, стало быть, вы дурака валяете, что ли?! Сами всё помните прекрасно, а как до дела дойдёт — в «несознанку» уходите?! Славно! Да и Бог с вами, это дело не меняет. Давайте по-другому. Ну, включите голову, вы же доктор, как-никак. Допустим, побои.…  Где же, в таком случае, следы этих побоев?
 — Следы?! Да вы же легко могли меня «выключить» на месяц и лечить себе спокойно в условиях полнейшего моего отрубона! И разбудить, убедившись в полном отсутствии следов побоев! А теперь ваньку валяете!
 — Месяц?
 — Да хоть год!
 — Исключено. Абсолютно исключено.
 — Это ещё почему?
 — А у нас с вами нет месяца.
 — Нет месяца?
 — Нет.
 — Вы хотите сказать.… Слушайте, как давно я здесь?
 — Не скажу.
 — Почему?
 — Максимально возможная и максимально полная пространственно-временная дезориентация — один из необходимых элементов эксперимента.
 — Значит, никто не бил?
 — Никто, уверяю вас!
 — Необутал, значит?
 — Необутал, коллега.
 — Забавно!
 — Не соглашусь с вами, извините: всё вполне серьёзно.
 — Так, в таком случае, не сделать ли мне вывод, что и беседует со мной всякий раз один и тот же человек?
 — А не всё ли вам равно, позвольте спросить?
 — Да как вам сказать…
 — А вот так прямо и сказать! Это же ваша теория: никого в мире, кроме вас и ваших бесчисленных отражений в гранях вращающегося кристалла-мира не существует.
 — Ну, всё-таки, хотелось бы всё знать.
 — Вам говорят всё, что вам нужно знать, уверяю вас.
 — Допустим. Врёте, конечно, как всегда, ну ладно.…  А какие ещё элементы стимуляции моих… этих… как их…
 — Сомнических вербализаций.
 — Да-да, какие ещё раздражители вы используете?
 — Любовь.
 — Любовь?!
 — Любовь.
 — Чью любовь?
 — Вашу, разумеется!
 — Мою любовь?! К кому?
 — Вашу неистовую любовь к себе самому.
 — И только?
 — Не только.
 — А ещё к кому?
 — К женщине.
 — К женщине?! К какой женщине? Где у вас тут женщина?
 — Ну, наши женщины, как вы сами понимаете, всегда в нас.
 — Слушайте…
 — Дайте мне договорить, пожалуйста. Пока нам вполне достаточно ваших ежедневных и вполне интенсивных сеансов мастурбации.
 — Суки, гниды, твари, блядь, сраные!
 — Не надо, прошу вас! Вы уж лучше на бумаге.
 — Блядь, фашисты! Педерасты хуеплётские, блядь…
 — Позвать КАПИТАНА?
 — Да пошёл ты на хуй вместе с твоим КАПИТАНОМ! Ты и есть КАПИТАН! Говнососы… пиздожоры… палачи ебанатские… погоди, блядь, дай срок, я отсюда выберусь, на хер!
 — А, впрочем, продолжайте. Это интересно.
 — Гады…  хитромудые гады…
 — Вот видите, господин философ, как необутал прекрасно выявляет вашу суть. Так сказать, истинные движения вашей высокой, страдающей, нежной и глубокоранимой души, если можно так выразиться. Хех!
 — Сволочь ты.… Все вы здесь — фашисты пиздовонючие!
 — Всё?
 — Погодите… дайте, отдышусь… Ф-ф-ф-фу… чёрт…
 — … а если мы решим, что ваших мастурбаций нам недостаточно, мы придумаем что-нибудь.
 — Ох.… Придумаете… Что именно?
 — Откуда же я знаю? Мы же учёные, а не шаманы, коллега! Мы же в процессе! Понимаете? В живом процессе поиска!
 — Пропадите вы все пропадом здесь! Не нравится мне ваша усмешечка.
 — Ну, ещё бы! Она же — отражение вашей!
 — Господи… Господи, Боже… зачем, скажите? Зачем вам всем всё это надо?!
 — Прекрасно вы понимаете, зачем нам всем это надо.
 — Абсолютно не понимаю! Вы — первый человек в штатском за столько времени…  впрочем, я и не знаю, за сколько времени, ничего уже не знаю, чёрт…  до вас всё одни генералиссимусы, мать их.… С вами хоть говорить можно, интеллигентный человек, на первый взгляд…
 — Нам всё это нужно для того, чтобы эксперимент был проведён максимально корректно.
 — Да не валяйте вы дурака, честное слово! Какой эксперимент? Какой, я вас спрашиваю, эксперимент?! Хотел человек покончить с собой, три месяца искал, где пистолет купить, насилу нашёл, всё приготовил, записку написал, честь по чести.… И дёрнул же меня бес поднять трубку в последний момент! Ну, и звонил бы этот телефон, мне-то что? Так нет ведь, воспитание дурацкое сработало…
 — Вы благодарить нас должны, как мне кажется.
 — За что же это, позвольте узнать?
 — Не будь нас, валялись бы вы уже скользким мерзким трупом в яме!
 — Во-первых, не валялся бы, не нервничайте: меня бы сожгли, как я и просил в записке, а, во-вторых, я и так валяюсь в яме скользким мерзким трупом! Что, ваша эта симпатичная тюрьмашка не яма, что ли? А я не труп, по-вашему? Да я хуже трупа! Ему хоть гнить никто не мешает.
 — Сами послушайте, что вы несёте! Вас от смерти спасли.
 — Да кто вас просил-то?! Я вас просил? Господь вас просил? Чего вы полезли, вообще?! И потом, кто вы все здесь, на самом деле?! дьявольщина, всё равно не скажете…
 — Почему не скажу? Скажу. Хотя я вам уже всё сказал, да ведь вы не слушаете никогда никого. Вы только себя одного всю жизнь и слушаете.
 — А кого мне ещё слушать? Кто ещё в этом мире, кроме меня, существует? Вы, что ли?
 — А что же, я и впрямь не существую, что ли, по-вашему?!
 — Да нет, конечно!
 — А кто же я тогда?
 — А по теории, коллега, всё по той же теории! Как вы сами изволили выразиться! Результат взаимодействия… а-а-а-а, ну вас, опять лукавите, я же всё написал, вы же все сами говорите, что я вам всё написал. Если не поняли — ещё раз прочтите.
 — Я — главный ПСИХОЛОГ Комиссии Совета.
 — А? Что?
 — Ещё раз. Вы же спрашиваете, кто мы здесь все. Вот я вам и отвечаю. Я — главный ПСИХОЛОГ Комиссии Совета.
 — Какого такого Совета?
 — Перестаньте паясничать, пожалуйста, я очень вас прошу. Вы в беседах ваших задушевных с КАПИТАНОМ, ПОЛКОВНИКОМ и даже — намёками! — с ТРЕТЬИМ охранником сами давно проговорились. Всё вы знаете: и про Совет, и про Комиссию, и про оружие.
 — Оружие?! Какое оружие? Какой Совет? Господи…
 — Объединённый Совет Учёных при ЮНЕСКО. Вы что, не слышали о таком?
 — Никогда не слышал.
 — Откуда же вы… почему.… Слушайте, вы меня разыгрываете, да?
 — Нет, нет.…  Нет! Не разыгрываю, я сам ничего не понимаю…  Я никогда ни с кем не говорил ни о каком Совете, и даже не слышал, нет!
 — Хм…  странно…  как же вы тогда сумели.…  Ну, хорошо, допустим, необутал…  да.…  Значит, вот теперь вы услышали, если раньше не слышали, есть такой Совет.
 — И давно?
 — Да лет, чтобы не соврать, пятьдесят.
 — Почему же ни я, ни кто-либо из моих коллег ничего о нём не слышал?
 — Почему вы не слышали, не знаю. А коллеги ваши наверняка слышали.
 — Но мне даже не рассказывал никто…
 — А кто вы такой, чтобы вам всё рассказывать? Ах, да, я и забыл совсем! Вы же — главный и единственный. Кроме вас, великого, в мире же и не существует никто.
 — А почему ни в одной телепередаче, и по радио, и в газетах… Вы что, засекречены?
 — Да. Засекречены. А что вас удивляет?
 — А Комиссия?
 — Что Комиссия?
 — Что за Комиссия при Совете?
 — Комиссия по изучению проблем квантовой телепортации.
 — А…
 — Ну, слава Богу! О квантовой телепортации-то вы наверняка слышали?
 — Ну, конечно, суперпозиция…  неравенство Белла…  нелокальность…
 — Ну и славно! Вот мы и разобрались, где мы находимся, не так ли?
 — Нет, не разобрались!
 — Вот как?
 — Именно так! Почему я здесь заперт? Где я? Как давно я здесь? И зачем я здесь?
 — Что, опять всё сначала начнём? Хорошо, я не против. Сначала, так сначала. Значит, заперты вы, как вы изволили выразиться, в опытной экспериментальной лаборатории Комиссии.
 — Где она?!
 — Кто?
 — Лаборатория!!
 — Под землёй.
 — Да, но где?
 — Какая разница?
 — В Москве? В России? За границей?
 — Не понимаю… Вы же сами.… Это же ваше кредо — полное отсутствие всех и всяческих границ!
 — Вы говорите по-русски без акцента, значит…
 — Слушайте, не будьте ребёнком, честное слово!
 — Ну… да… вас ведь и привезти могли…
 — И вас тоже могли, да?
 — Да-да… ладно… Бог с ним…
 — Дальше рассказывать?
 — Да! Да. Прошу.
 — Ну, всё достаточно просто, в общем.… Как вы знаете, современная физика вплотную подошла к выводу об отсутствии некоей объективной реальности, не присутствующей в процессе её обнаружения и определения и не влияющей ни на экспериментатора, пытающегося её обнаружить, ни даже на сам процесс создания экспериментальной установки, которая должна эту реальность зафиксировать…
 — Ага…
 — Вот именно, ага. Последние расчёты показали, что реальностей, собственно, существует ровно столько, сколько существует попыток её обнаружения.
 — Так…
 — Но есть одна закавыка…
 — Какая же?
 — Эйнштейн.
 — А!
 — Да-с… невозможно отказаться от попыток найти объективность, не зависящую от объективизатора.
 — И вы решили…
 — Да чего уж проще, коллега!
 — Сильный ход!
 — Ничего особенного, уверяю вас. Берётся страна, в коей права человека — звук пустой…
 — Но при этом…
 — Но население которой, при этом, весьма богато интеллектуальными особями с высоким творческим потенциалом…
 — И?
 — И производится многолетний мониторинг этих особей по городам и весям…
 —Отбор?
 — Кастинг, если хотите…
 — По признакам…
 — Вот, правильно.… Вот — сложность… Категорий отбора — множество.… Помимо высокого интеллекта и высокого творческого потенциала необходимо наличие следующих параметров: литературный дар…
 — Зачем?
 — А описать все ощущения?
 — А… так, дальше…
 — Полное одиночество, дабы назойливые родственники…
 — Но я же не одинок?
 — Неужели? А кто вас, простите, искать-то будет? Вас, забулдыгу горчайшего? Жены у вас нет…  уже…  Детей своих от ваших прежних жён вы десять лет не видели и не предпринимали попыток увидеть их или связаться с ними, со всей роднёй перессорились давным-давно, друзей у вас тоже нет, соседи вас терпеть не могут…  сколько лет уже нигде не работаете, перебиваясь случайными подработками… В квартире вашей убогой никто, кроме вас, не прописан. Кому вы, собственно, нужны?
 — Жёстко…
 — Ну, как могу, извините…
 — Так… дальше…
 — Дальше — еврейство необходимо!
 — Вы смеётесь?!
 — Ничуть!
 — А это ещё зачем?!
 — «Закон включения еврея» Паркинсона помните?
 — Но это же шутка!
 — Отнюдь!
 — Господи… бред…
 — Ошибаетесь! Сухой расчёт!
 — Да, но… какой же я еврей?!
 — О! Замечательный еврей! Самый настоящий еврей!
 — В каком смысле?
 — А в том самом смысле, в каком Христос был евреем!!
 — А…
 — Рот-то закройте, коллега. Миндалины воспалятся ещё, чего доброго.
 — У меня их нет, вы забыли.
 — Забыл. Не мои же миндалины.
 — И что?
 — Как это — «и что»? Представляете, какой силы внутренний конфликт?! Еврей, принявший христианство!
 — Ну, это вы слишком…
 — Никак нет-с! Не слишком, коллега! Глубочайшее и искреннее принятие вами нравственного подвига Христа в совокупности с отчуждением от веры своего народа…
 — Да откуда вы…
 — Мониторинг, коллега! Не забывайте, многолетний активный постоянный мониторинг!
 — Да…  сильно вы это.…  А дальше что?
 — Устойчивое стремление к аутодеструкции.
 — Это есть, ничего не скажешь…
 — И, наконец, необходимо захватить индивидуума в самый момент этой аутодеструкции, на пороге, так сказать.
 — Это мне ясно… да.…  И как же вы меня поймали?
 — Никаких чудес, уверяю вас! Всё тот же активный электронный мониторинг. Постоянное дистантное наружное наблюдение. Телефонный звонок за миг до выстрела. Абсолютная уверенность в том, что вы снимете трубку…
 — … и прямая суггестия?
 — Да. И прямая суггестия. С последующей стопроцентной амнезией.
 — И «скорая помощь»?
 — И милиция! И горгаз! И пожарные!
 — А пожарные-то зачем?
 — А как же?! А необходимая социальная маскировка происходящего?!
 — Да, профессионально!
 — Надеюсь!
 — Но как же вы собираетесь теперь…
 — Оружие.
 — А?
 — Оружие, коллега.
 — Ах да, оружие! И вы утверждаете, что я обо всём этом знал, и говорил…
 — И даже со свойственной вам поразительной интуицией вы абсолютно чётко уловили момент доставки этого оружия!
 — Доставки? Оружие здесь?
 — Здесь.
 — А … можно?
 — Ни в коем случае.
 — Не доверяете?
 — Ну, прекратите, ради Бога, что у вас за неуёмная страсть вот к этому! Впрочем, что это я… Скорпион и Змея… Ночь на Хэллоуин…  Кесарево сечение…
 — Да откуда вы…
 — Опять!
 — Ах, да…  записки…  анамнез…
 — Ну, не распускайте нюни! Выше нос! Вы же хулиолог!
 — Хули… кто?
 — Амнезийка? Бывает! Вы, коллега, чрезвычайно остроумно заметили, что представляете собою весьма редкое соединение в одном лице философа и хулигана — стало быть, любая наука, соприкоснувшись с вашим методом рассуждений, немедленно превращается в хулиологию!
 — Я? Остроумно заметил? Где? Когда?
 — А вы и жанр своих записок обозначили как хулиологическое исследование! Браво, поздравляю! Ужасно смешно, правда?
 — А моя философия — хулиософия?
 — Хулиганская мудрость? Хех! Годится!
 — Стойте, отмотаем назад.… С ума сойти можно…
 — Можно — и никогда не поздно, собственно.… Но вот нужно ли?
 — Да уж, не хотелось бы… о чём мы.… Да! Оружие!
 — О! Это — шедевр!
 — Что за шедевр?
 — Да преобычнейшая «беретта», собственно… Но пуля!
 — Что там с пулей?
 — Попав в вашу золотую башку, коллега, эта хитрющая штука непременно застрянет в ткани вашего мозга и подкрадётся к вашему эпифизу.
 — Подкрадётся? Сама?!
 — Сама!
 — К эпифизу?
 — К нему, к нему!
 — Так, всё-таки, значит, третий глаз.
 — О, да! Вы были правы, как мы полагаем. Третий глаз!
 — Но как же…
 — И трудиться не придётся! Хоть куда стреляйте! Хоть в точку, прямо противоположную голове!
 — Я?!
 — Не понял, простите?…
 — Я… сам?!
 — Что «я сам»?
 — Ну… выстрел…
 — Вот тебе на! Вот это фокус!! А кто же, позвольте узнать?! Я, что ли, в вас стрелять буду?! Или ваш дружок закадычный, КАПИТАН? Или ПОЛКОВНИК? Нет, конечно, нет! Сам, коллега, исключительно сам! По доброй воле!! И радостно!!
 — Странно…
 — Да, ровным счётом, ничего странного!
 — Вы уверены?
 — Абсолютно! Да ведь и вы уверены!
 — Ну… видимо…
 — И ничего не «видимо-невидимо»! Стреляться хотели?
 — Хотел.
 — Сколько попыток суицида предпринимали?
 — Три.
 — Ой ли?
 — Ну, та, четвёртая, это же не в счёт… это же не я сам, это я под поезд метро провалился по пьянке…
 — Вы ли говорите мне это: «не я сам»?! Умереть хотели?
 — Хотел. Со страшной силой.
 — Сколько раз в своих виршах смерть поэта в метро описывали в мельчайших подробностях?
 — Да… не надо, не продолжайте.
 — Так что же вас сейчас смущает? Вдруг жить захотелось?
 — Да нет, в общем…
 — Ну, вот и славнецки! Вот и распрекрасневич прелестман!
 — А дальше?
 — В смысле?
 — Ну, стреляю… чёрт, паскудно как…
 — Ага! Стреляете, значит, и пулька наша замечательная подкрадывается к эпифизу вашему, и, будучи изумительно сконструированным универсальным приёмопередающим устройством, начинает немедленно воспринимать, анализировать, обрабатывать и шуровать нам информацию обо всём, что вы видите, слышите, чувствуете.
 — А если нет?
 — Ну, на нет — и суда нет.
 — То есть?
 — А что «то есть»? Допустим, нет информации никакой. Ну, провалился опыт, значит. Или пуля до ума не доведена, или нет в принципе пути передачи информации ОТТУДА, или вас никуда не пустили. Или…
 — Или?
 — Или нет ничего такого, что мы ищем…
 — А если я откажусь?
 — Смешно! Ну, воля ваша.
 — Что со мной будет?
 — Да что, собственно, будет? Ну, обнаружат вас на путях… ночью… на вылете поезда из туннеля… жаль, конечно… одним гениальным поэтом меньше… но ведь искусство требует жертв от тех, кто ему служит.… Найдут, как водится, ваши стишки.… Ещё прославитесь посмертно! Как там Маяковский сказал однажды: «Поэту иногда полезно умереть!»? Так, кажется?
 — А…
 — Да?
 — А вот если, коллега, всё получится? И я куда-то попаду? И всё вам ваша пулька передаст?
 — Так это же триумф!
 — Да подождите вы! Триумфатор.…  Передаст вам, допустим, всё ваша пулька, а я возьму да вернусь! А? Тогда вот — что?
 — Исключено.
 — Почему?
 — Вы не вернётесь.
 — Откуда вы это знаете?
 — Мы оба с вами знаем, что вы не вернётесь.
 — Да почему же?
 — Не захотите.
 — Я не захочу?
 — Вы. Не захотите.
 — А меня спросят — хочу я или не хочу?
 — Непременно спросят!
 — Откуда вы знаете?
 — Это вы знаете! Вы же сами везде пишете о претелесном амнезированном дородовом выборе! А мы вам верим, коллега! Ох, если бы вы знали только, как мы все вам верим! Стало быть, есть он, выбор, раз вы о нём пишете, есть!! И вот этот-то выбор вы и совершите — не в пользу возвращения, так сказать.… Умолять будете на коленях, слёзно умолять и вопленно, чтобы не возвращали вас сюда!
 — Вы хотите сказать, что…
 — Вам будет смертельно стыдно возвращаться туда, где о вас всё знают. Знают, какой вы на самом деле.
 — А вы что, лучше?
 — Лучше.
 — Чем же?
 — Да тем, что это я, по вашей теории, ваше отражение, а не вы — моё.
 — Хм.…  Да, что ж, всё логично…
 — Ещё вопросы?
 — Да чего уж там…
 — Замечательно! Прекрасная была беседа, вы не находите?
 — Нахожу. Спасибо необуталу, так сказать…  Что ж, прощайте, моя прекрасная копия!
 — Прощайте, мой отвратительный оригинал.…  Впрочем, нет, до свидания. До скорого свидания.… Нет, нет, простите, руки я вам не подам, не подам, нет-с.… Не просите даже, ангел мой.
 — Брезгуете?
 — Это вы собой брезгуете. А мне-то, вашему отражению, и сам Бог велел.
 — Ну, тогда и я вам руки не подам!
 — Да ведь вы уже мне её подали! Вы подали — а я не принял.
 — А это, знаете, почему?
 — Ну и почему же?
 — А это потому, что я вам руку подал формально. Понимаете? Не хотел подавать — а подал. Вот вы мне и отражаете эту самую мою… заведомую глубинную ложь. Вы же ПСИХОЛОГ, понимать должны…
 — Знаете…
 — Да?
 — А я и понимаю. КАПИТАНА понимаю. Он мне рассказывал. И ПОЛКОВНИК рассказывал. И ПЕРВЫЙ со ВТОРЫМ рассказывали. Какой вы.… Какое вы…  Я их всех прекрасно теперь понимаю!
 — И ТРЕТИЙ?
 — Что-что, простите?
 — И ТРЕТИЙ вам рассказывал, какое я…
 — ТРЕТИЙ не рассказывал, нет.
 — Вот видите!
 — Он просто не успел.
 — В каком… простите, в каком смысле?
 — В прямом.
 — Что вы? О чём вы?
 — ТРЕТИЙ расстрелян.
 — Что?…  Как?…  Вы…  что вы?…
 — Не бледнейте лицом, хулиолог! Не надо было голову дурить человеку, панмеист вы мой выдающийся! Не надо было душу его уродовать!!
 — Вы…  вы все…
 — Это вы все, а не мы все. Себя вините, сударь! Жена осталась. С тремя детьми. Без средств к существованию. Впрочем, вам это безразлично. Вы безраздельно погружены в себя. Только в себя. В себя, любимого! В себя!!
 — Вы…  Вы заплатите за это…  Я всё расскажу, всё! Там! Там… Я попрошу…
 — Лучше за себя попросите. Там. Всего доброго. Успехов в хулиологии! Да, чуть не забыл, вот ещё что, коллега.… О каком это там взрыве вы пишете?
 — Я?
 — Вы, вы! Так прямо и пишете где-то в начале вашего этого бреда, вот, мол, единственный отрывок, уцелевший при взрыве.
 — Что за ерунду вы мелете?
 — Да это не я, это вы ерунду мелете, дражайший мой! Чёрт, совсем уже уходить хотел, думал, избавлюсь от вас.… Ну, так что?
 — Что?
 — Что за взрыв, говорю?! Взрыв! Взрыв!!
 — Да не орите вы! Я пытаюсь вспомнить…
 — Да уж попытайтесь!
 — «Попытайтесь»…  Травите всякой мерзостью. Людей расстреливаете по малейшему подозрению в человечности. Господи, жалко-то как… золотой мужик был.… Вспомнишь тут, как же…
 — Слушайте… а, может, это у вас, а? Взрыв этот…
 — Что «у меня»?
 — Ну, в башке вашей дурной. В панмеистической вашей черепушке скособоченной. Вы так и скажите — я пойму! Пойму — и уйду!
 — Уйдёте?
 — Честное слово, уйду!
 — У меня. В башке. Взрыв.
 — Ну, и славно! Чудно! Дивненько всё!!
 — Уходите уже, Господи!
 — Всё-всё! Меня уже нет, нету уже меня.
 — Послушайте! Постойте! Ушёл, придурок… Чёрт! Чёрт.… Как же это? Как же это узнать? Я же должен знать это! Знать! Неужели расстреляли? Как бы… узнать?
 
 4
 
 «Как вообще можно что-нибудь знать? Ведь чтобы знать что-то или познать, нужно, придя к этому, узнать это в качестве того, что ты искал. А если ты уже знаешь то, что искал, зачем же пускаться в искания? Значит, чтобы познавать, нужно как бы заранее знать то, что ты хочешь или должен познать. Если ты не знаешь этого, то и не узнаешь. Если даже под носом у тебя окажется то, что ты ищешь. А раз узнаешь, значит, знаешь заранее. Тогда как вообще возможно это движение мысли? Откуда оно? Каким образом?»
 Господи милосердный, сколько же у меня всего в голове… Это же надо было запомнить… Выучить наизусть… Зачем? Зачем, Мераб Константинович?
 Ну, как «зачем»…
 Ясно же, зачем…
 Я теперь готов к их очередному выверту. Понятно, абсолютно понятно, что именно они сейчас сделают.
 Проклятый необутал…
 Да причём тут необутал?!
 Он просто поднимает из глубины всё, что в тебе…
 Если б ты ЕЁ не хотел все эти годы.… Если б не видел во сне, как входишь в её тёплое сладкое благоуханное лоно… до дна… под тихий её низкий стон…
 Да… конечно… я узнаю эту комнату… Я ещё не проснулся, а сразу узнал… Я помню этот запах, этот сложный насыщенный тонкий вкрадчивый аромат… ОНА всегда одевалась с потрясающим вкусом. Где ОНА доставала эти духи? В то время? Магазины стояли пустые на грязных разбитых улицах.… Все воровали всё друг у друга.… Пили, как отравленные — только, чтобы не слышать, не видеть, не узнавать всю эту серую мерзость вокруг… Злой, закрытый холодный город.… Двести военных заводов… Призраки, а не люди на улицах… Ложь, ложь, всюду ложь, самая бесстыдная и отвратительная…  Господи, да в кого же ещё можно было спрятаться, как не в женщину.… И зачем? Вот, да, это интересно: зачем же всё это? Я вдруг всё вспомнил сейчас — вот сейчас именно я всё вспомнил.… Это было там, в этом ужасном городе, на рабочей окраине, среди покосившихся заборов, помоек, сараев, битком набитых крысами и всяким хламом…  Фабрика «Пух-перо»… завод «Гидроэльмаш»… длинные очереди в винные магазины, всюду битые бутылки… пьяный вой над каждым домом, над каждым подъездом… Избитые тётки в дырявых чулках, обмотанные тряпками вместо юбок… Бесстыдные соития кого и с кем попало прямо здесь, во дворе, в подъезде, под заборами, на насыпи над железной дорогой, в чахлом выбитом лесочке, на огородах.… Да, я помню, мне четыре года, отец ещё военный… вечер, отец без кителя. Читает газету, лицо хмурое…  телевизор «Рекорд» с мёртвым, горчичного цвета экраном…  ну, да, тогда по четвергам телевидение не работало… смешно!… зима, за окном воет острый волчий ветрище… брат где-то в городе — наверное, остался ночевать у товарища, он уже тогда ненавидел наш дом… нянька, тихо ворча, возится на кухне у большой, обитой железными листами печи, гремит горшками и стаканами… Я иду в родительскую спальню… там, на широкой кровати сидит мать, читает что-то; видит меня, снимает очки… а, мой мальчик, мой дорогой милый мальчик, мой красавчик, сердце моё, жизнь моя, ну, иди к мамочке.… И я… да… с силой, со злобой, с наслаждением бью её кулаком в глаз…
 Почему я с раннего детства, сколько помню себя, ненавижу свою мать? Почему, ответь мне, Отец мой Небесный.… Или ты, папа, ответь — ты же теперь тоже на небе, там, где и Господь наш милосердный во всей силе и славе своей…
 Почему?
 За что?
 Что она мне сделала?
 Что я ей сделал?
 Да, я знаю, она зачала меня без любви и родила только затем, чтобы удержать отца, да, я знаю это. Да, я не дитя любви, я — цемент. Я — клей. Я — ржавый огромный гвоздь!! Шуруп я ёбаный!! Сволочь, гнида проклятая.…  Зачем делать это?! Зачем?! Зачем ТАК поступать с живыми людьми, а?! Чтобы они потом мучились всю свою жизнь, проклиная себя и ненавидя каждое слово своё?!
 Да, я ударил её. И потом много раз ещё бил её. И матерно её обзывал. И чуть не убил. И издевался над ней, как мог.…  А она — зачем она отца мучила? Зачем держала его около себя, а?! Спал он с нянькой или не спал — какая, на хуй, разница? Вам-то, блядь, всем — какая разница, на хуй?
 Да, ненавидел. И ненавижу. Тварюга, блядь…
 Да, я ей мщу. Она меня на няньку бросила. Я её и не помню в детстве совсем. Одну только няньку помню…
 Ну.… И что?
 А нянька умерла — ты на похороны поехал?
 Тебе же по хую было. Ты своими делами занимался…
 Посмотри, что с тобой делается. Посмотри…
 За что ты всех ненавидишь? За то, что ты никем не стал? За то, что ты –непризнанный поэт? За то, что ты не богат и не славен? Не красив? За то, что у тебя ломовой тёлки нет под рукой? А кто тебе мешает-то? Мешает-то кто тебе, придурок ты пизданутый на весь калибр? Вот смотри, вот она рядом сидит… ходит тут по офису… жопой вертит… Она же рада будет до усрачки, если ты ей засадишь с разбегу по самые некуда… впердолишь ей свысока аж по кадык… она же от радости обсосётся вся, ёб твою… Чего ж ты под юбку к ней не залезешь? Чего дрочишь в ванной по утрам, ты, женатый человек, климактерик недоделанный…
 А.… Вот в чём дело… Боишься… Боишься, сучёныш… Заразиться боишься мерзостью какой-то, а с гондоном трахаться не привык… Так, ясен перец… А ещё чего ссышь? А ещё, ссышь ты, что тебя жена из дому выгонит… Гнида ты подзаборная, блядь… Да, конечно, выгонит! А ты что же тут думаешь, ёб твою? Куришь втайне от неё — а сам слово ж дал! Бухаешь втайне от неё — а сам слово дал!! А без жены — куда ты, на хуй, пойдёшь, без неё, без единственной твоей, без ангела твоего…
 Милая.… Если б только знала, как же я тебя люблю, как дорожу тобой, как не перестаю удивляться щедрости Господа, что дал мне тебя, ТЕБЯ, ангела Божия во плоти, дал мне, МНЕ, злобной твари, ненавистнику, никчёмному уроду, мне, сволочи подзаборной самой последней…
 Как хорошо, сердце моё, что ты не дождалась всего ЭТОГО…  ушла…  ушла…  ушла к Отцу своему, туда, где не будет уже меня никогда и где ты будешь жить вечно, так, как хотела, — на берегу моря. Где сосны и песок, и горы вдалеке синей грудой…
 Долго-долго я казнил себя за то, что не смог тебя удержать, спасти, не пустить, вернуть, оставить..
 А теперь благодарю Господа за этот подарок, за то, что он увёл тебя к себе, под светлую длань свою, увёл тебя домой, своё любимое дитя призвал к себе…
 Я и сейчас люблю тебя, я всегда буду любить тебя, я очень хочу придти к тебе — но это нельзя, меня не пустят, не пустят, не пустят, не пустят…
 Туда, где ты? Не пустят, нет…
 Любишь? Любишь, да? Любишь? Любишь? Любишь? Любишь? Любишь?
 А Таньку — помнишь? Помнишь??
 А что, это впервой, что ли было?
 Ну, да, ёбарь ты крепкий, что и говорить…
 Умеешь тёлку завалить — ни хуя не скажешь…
 А ОНА? ОНА? ОНА?
 Да кто — ОНА?
 Ира? Наташа? Света? Галя? Лида? Катя? Надя? Оля? Лена?
 Без повторов, без повторов, пожалуйста! Не хитрить тут…
 А трус? А лжец? А предатель? А хам? А эгоист? А корыстолюбец?
 Всё при тебе, всё, всё, всё при тебе…
 А венок — на тебе? На тебе — венок?
 Да вот же он, венок-то!
 А назвать его — назвал?
 Да ещё бы не назвал!
 Обосраться, как назвал!
 Ты назвал его — БАНАЛ!
 
*

Зачем живём? Куда летит стрела,
Пронзая обретённое пространство? –
Мы вчетвером расселись вкруг стола:
Бутылка джина — разве это пьянство?

Грузинский тост — искусство из искусств!
Нам некуда спешить — и, слава Богу,
Сверх всех пяти известных людям чувств
Шестое обретаем понемногу;


Течёт себе весёлый разговор!
Петь захотим — поём, и дружный хор
Сердца седых соседей сотрясает;

Покурим всласть. Поспорим о судьбе.
Любой из нас — враг самому себе.
Где мёртвыми падём — никто не знает

*

Где мёртвыми падём? Никто не знает!
Но что за страхи? Это ли — беда?
Вкусна еда, в бокалах не вода,
Гитара шепчет — женщина внимает;

Уже меж нами протянулась нить:
Я просто интересен ей, не боле,
И мне сегодня хочется любить,
К тому ж, как говорится, я — на воле…

Хоть весь процесс известен наперёд,
Но огонёк желанья так же жжёт,
Как в первый раз! Вот только не боязни.

Пришли. Легли. Она была мила.
Расстались без претензий и приязни…
Судьбой вершатся странные дела!

*

Судьбой вершатся странные дела:
Не каждый по заслугам получает,
Кто был хорош — того земля взяла,
Кто плох — тот юбилеи отмечает;

От нас сокрыта суть иных побед:
Подлец ведёт себя, как храбрый воин,
Коль связями оброс — но сей предмет
Поэзии, конечно, не достоин,

Поэзии свобода суждена!
Её влекут глубины — и она
В полёте всю Вселенную пронзает!

Захочешь прозы — выгляни в окно,
А за окном — и пусто, и темно:
Любовь уходит. Сердце остывает.

*

Любовь уходит? Сердце остывает? –
Скорее прочь! В душистом шалаше
Дай отдохнуть измученной душе:
Природа никого не обижает!

Как сладко сбросить камень суеты! –
Лесную речку укачало лето…
Дыши покоем и ласкай цветы,
Не бойся ни подвоха, ни навета!

А в городе недолго до беды:
Там духота, и похоти следы,
Днём — беготня, а ночью плохо спится,

Там всё живое гибнет наперёд,
И даже мысль, едва успев родиться,
В глухом болоте киснет и гниёт…

*

В глухом болоте киснет и гниёт
Талантливый ансамбль лягушачий…
Ему б в Париж, на штурм иных высот –
А он в своей провинции ишачит!

Народ лесной музыкой ублажать –
Нелёгкий труд: солист достиг успеха,
Поскольку дождь способен предсказать
И часто в чаще порождает эхо;

Ансамбль счастлив! Он себя нашёл!
Он сам себя в артисты произвёл –
И что там произвол досужих мнений? –

Всемирного признанья он не ждёт:
Ведь под лежачий камень не течёт
Вода живая добрых устремлений…

*

Вода живая добрых устремлений!
О, как тебе напор необходим!
Напора нет — и тает, словно дым,
Итог раздумий, поисков, сомнений…

Я знал поэта: он писал как жил,
А жил — как умирают от удушья,
Но главной песни так и не сложил —
И тихо умерла свирель пастушья…

Кто он теперь? — Не раб, не Бог, не царь,
Он дышит дымом, выдыхая гарь,
Он ад прошёл, но не дошёл до рая,

Забыт собой, он жадно водку пьёт,
Бессмысленно и грозно проклиная
Пустых ночей и дней круговорот…

*

Пустых ночей и дней круговорот?
А вы чего хотели? Даже странно…
Давай, катала, жми на полный ход,
Без выходных работает нирвана!

Все жить хотят! Но самый высший балл
Получит тот, кто всех резвее скачет!
Закон незыблем: деньги правят бал!
Вся жизнь — игра! Пусть неудачник плачет!

Скорее жрать! Уже трещат штаны!
Быть сыты потребители должны:
Голодный дух подохнет в ходе прений!

Крутые «тачки», танцы до утра,
И «бабки, бабки»! Всем понять пора:
Кто не дурак — тот, безусловно, гений!

*

Кто не дурак — тот, безусловно, гений:
Карьера, бизнес, личный самолёт,
Две виллы, яхта и солидный счёт,
И высший свет — и ни малейшей тени…

Что в гроб не заберёшь — не в этом суть:
Чего мельчить и быть соседей ниже?
Пристроим дочь, и сын — не как-нибудь:
При офисе, при кресле, при престиже…

Жене — колье. Любовнице — манто.
И кто меня осудит? Да никто!
Завидуйте, подножные созданья,

Юлите, источая щедро лесть,
Служите мне, оплоту мирозданья! –
Копейка — совесть, три копейки — честь…

*

Копейка — совесть, три копейки — честь,
И новый век поёт всё те же песни:
Под одеяло к шефу не залезть –
Не стать учёной женщиной, хоть тресни!

Пусть даже ты Склодовская-Кюри! –
Пока рассудят, что ума палата!…
А старость — близко. Вот она, смотри:
Уже ужасна каждая утрата,

Уже усмешки не скрывает внук,
Уже не в радость перечень заслуг –
И жжёт тоска, подобная проказе…

Зачем, о Боже, надо было лезть
Мне в эту свалку мерзости и грязи?!
Счастливейший, в ком искра Божья есть!

*

Счастливейший, в ком искра Божья есть!
Он не аскет, оставьте эти сказки,
Суть в том, что он живёт не по указке:
Пускай гремит притворной жизни жесть,

Бубнят подонки, но его глаза
Иначе видят каждое мгновенье,
И чья-то мимолётная слеза
Убьёт его, как светопреставленье!

Он слышит гром крушения миров
И стоны трав, и лепет мотыльков,
Он рвётся в облака, как змей бумажный –

И рвёт аорту нити! Смерть близка,
Но он над ней смеётся свысока,
Рождённый, чтобы песню спеть однажды…

*

Рождённый, чтобы песню спеть однажды! –
Пусть мы о нём не знаем ничего,
Пройдут года — и сможет школьник каждый
Пересказать историю его;

Найдут друзей, разроют все архивы,
Оценят несравненную строку,
И выйдет всё так просто, так красиво,
И мука перемелется в муку;

На кладбище песочек привезут.
Аллейку до могилы проведут.
И на груди гранитной три гравёра

Соразмеряя с гонораром пыл,
Изобразят подобье приговора:
«Он за искусство голову сложил!»

*

Он за искусство голову сложил? –
Сказать по правде, не было дуэли,
А просто — язва! Бог с ним, в самом деле,
От язвы помер, ибо язвой был!

Над нами издевался столько лет!
Все у него — невежды да мещане…
Скажи на милость, тоже мне, поэт! –
Как ни зайдёшь — всё курит на диване…

Бродяга! Жалкий шут! Позёр! Трепач!
Помилуйте, — хоть хохочи, хоть плачь, —
А что в газетах пишут, щелкопёры!

Мол, жалко — сердцу не хватило сил…
Мол, обожал родной земли просторы —
И гневной кровью щедро напоил!

*

И гневной кровью щедро напоил
Последний ливень ласковое лето,
И Млечною Рекою я поплыл,
Чтоб первым встретить зарево рассвета;

Всё дальше уплывал я от Земли,
Чужие звёзды в небе зажигались,
Я плыл — и никакие корабли
Уже навстречу мне не попадались;

И в ужасе назад я повернул! —
В знакомое окно едва нырнул,
Едва успел прочесть молитву дважды,

Часы пробили. И рассвет расцвёл
Над грешником, что заново обрёл
Родную землю в час жестокой жажды!

*

Родную землю в час жестокой жажды
Не покидай: дорога — по плечу,
Работать хочешь — говори: «Хочу!»,
А не рыдай: «О Боже, как я стражду… »

Нам тяжело, но истина — одна:
Бессмертна только творческая сила!
И отступились Бог и сатана,
И кисть картину мира завершила,

А сколько их, миров? Иди, твори,
Бессонно, от зари и до зари,
Тревожь сердца уже упавших духом!

Иначе — смерть. Холодная зола.
Ты слышишь, как комар зудит над ухом:
«Зачем живём? Куда летит стрела?»

*

Зачем живём? Куда летит стрела?
Где мёртвыми падём? Никто не знает.
Судьбой вершатся странные дела:
Любовь уходит, сердце остывает,

В глухом болоте киснет и гниёт
Вода живая добрых устремлений.
Пустых ночей и дней круговорот.
Кто не дурак — тот, безусловно, гений.

Копейка — совесть, три копейки — честь…
Счастливейший, в ком искра Божья есть:
Рождённый, чтобы песню спеть однажды,

Он за искусство голову сложил,
И гневной кровью щедро напоил
Родную землю в час жестокой жажды!…
 
 5
 
 Я не сразу понял, что произошло, не сразу увидел себя, не сразу осознал, что это — конец, да, конец, да, всё…
 Я открыл глаза и увидел белый потолок, залитый отражённым дрожащим живым светом солнца.
 Я подумал сначала, что это — опять свинцовый морок, но потом сразу услышал птиц: они наперебой свистели, кричали, пели, шумели, как сумасшедшие, где-то слева, но в то же время и всюду, везде; они окружали меня, они хотели мне что-то сказать, они меня тревожили, тормошили, будили, заставляли поверить в свободу, в конец ужаса и пытки, в освобождение от гибели, от тоски одиночества и ужаса самопотери…
 Я медленно повернул голову влево, посмотрел…
 И сразу перестал всё видеть, потому что весь залился слезами, весь и сразу, и слёзы не текли даже, а просто лились — ручьями лились, как кровь лилась бы из аорты души, будь у души аорта…
 Я сразу всё узнал и вспомнил.
 Это был НАШ С НЕЙ номер той самой гостиницы, откуда ОНА не хотела уезжать… тогда, в давние те годы, когда всё ещё было — и ничего ещё не было…
 Окно открывалось сразу в небо — земли не было видно — в облака, в синий зной, где птицы чертили узорную вязь своих тайных троп.… Начинаясь там, где-то там, глубоко-глубоко, били вверх, прямо в наше окно, фонтаны горячих буйных ароматов сухих трав и сосновых игл, бархатных пряных листьев, песка и — казалось — самого солнца…  Воздух не надо было вдыхать — он просто входил свободным потоком в сердце, и дыхания не было — была жизнь.
 Я встал, подошёл к окну.
 На мне не было одежды, совсем ничего не было, я много лет уже спал голым, не вынося на себе ничего, что не было бы моим телом…
 Я стоял и смотрел поверх страшного бездонного разлома, рассекшего материк на две неравные части, и знал теперь точно, куда она ушла, и радовался за неё, и всем сердцем ликовал, и плакал, и молился своими словами горячо и искренне, как никогда до этого не молился.
 Не оборачиваясь, я знал наизусть каждый уголок, каждую вещь. Я помнил всё. Всё было во мне — и я был во всём. Я понимал очень спокойно и трезво, что не будет больше ничего, что за мной сейчас придут. Жалел я только об одном: мне страшно хотелось прочесть всё написанное — я ведь помнил, что я очень много писал, и что всё это пропадало потом куда-то. Я смутно чувствовал, что написал очень много ужасного. И мне было стыдно. Но потом я вспомнил мою любимую — и сказал себе, что стыдиться нечего, раз она всё это прочтёт…
 Потом раздался стук в дверь.
 Не оборачиваясь, я сказал: «Войдите».
 И тут же перед глазами — как-то изнутри — поплыл текст, написанный неровным неразборчивым нервным почерком, синей выцветшей пастой шариковой ручки на серых, вырванных откуда-то наспех листках.
 Я не узнал ни текста, ни своего почерка — но я читал спокойно, потому что не боялся приступа — я же знал, что приступа не будет, потому что это были не мои стихи, это были чужие стихи, а у меня не бывает приступов после чтения чужих стихов, у меня бывают приступы только после чтения своих стихов, когда я совсем-совсем не помню, что именно я написал и когда я написал это…
 Я стал читать плывущие перед глазами строки вслух, чтобы запомнить их, хотя мне было совершенно ясно, что запоминать мне их не нужно, бесполезно, поздно: я же никогда больше их не смогу ни вспомнить, ни прочесть, потому что свобода одно будет теперь со мной и не будет никогда больше этого злого слова.… И тут вдруг я вспомнил, да, я вспомнил, это уже было, было, было — вот это вот, то самое, от чего спина моя всякий раз покрывалась ледяной коркой предсмертного пота, да, да, да, да, это был он, он, проклятый… он, проклятый… это был мой арест… арест, арест…
 
*

Я расскажу, конечно, расскажу,
Пока шумлив, как шубертовский мельник…

Декабрь. Двадцать восьмое. Понедельник.
Стоит зима — и я на ней лежу.

Я мёртв уже, должно быть, с полчаса.
Пустынный парк не оставляет шанса
Быть найденным. Посмертного романса
Пурге не жаль: поёт на голоса…

Инфаркт? Инсульт? Зашибло кирпичом?
Неважно.…  Скажем, выпито невместно…
При чём тут водка? — Жалость неуместна,
Читатель мой. А больше не при чём.

Я этот парк, как самого себя,
Любил оттуда, где мои истоки,
Его аллей причудливые строки
Зубрил в потёмках, зрение губя;

Его травы властительную вязь
На чистую страницу терпеливо
Переносил, за линией извива
Следя, его мучительную грязь

По осени месил, как сам Господь,
Когда гончарил — комья рыжей глины,
Его ручьи, овраги и долины
Вросли в мою оплавленную плоть!

Кровили воспалённо небеса.
На иероглиф знака Зодиака
Собака выла. Ветер-задавака
Скакал. За полосою — полоса

Двоился дождь. Заласканной листве
Туман сперва казался перекуром…
О, русская натура! Всем натурам
Натура ты. Но ветер в голове.

*

Позёмкой подползая, Азраил
На выдохе шипит:
— Вставай, паскуда, пора…  —
И, вдруг, неведомо откуда:
— Оставь его!
— Учитель!
— Я решил: оставь его.
Я отодвинул срок.
Он нужен мне. Оставь его покуда.
Велю: уйди.
— Учитель, он — Иуда!
— Да. Сам себе. А это не порок.
Велю: уйди. Сейчас его найдут.
Свезут к друзьям. Истерзанный больницей,
Он будет жить. А долг отдаст сторицей.
Тогда и приведёшь его на Суд…

*

Я расскажу. Нет, нет, не утаю
От вас ни слова: высказаться надо!

Июнь. Мой кабинет. Окно. Прохлада.
И тень моя. И я на ней стою.

Приём больных закончен. Я здоров.
Есть полчаса — и можно отмолчаться,
И покурить, и слушать, как роятся
Обрывки строк в пустейшей из голов.

Медбрат зовёт. Закуска не жирна,
Но позволяет тяпнуть негрустину.
И повод есть.… За эту годовщину
Не выпить бы, а выплакать до дна

Всю душу. Но её я заложил
Давным-давно за злобную усмешку
Той королевы, что пошла за пешку,
Когда король неправильно сходил…

Я так её любил, что самому
Своё существование казалось
Сомнительным. Оно и оказалось
Сомнительным… Как видно, потому

И выжил я, что выжжен был… А вы
Не улыбайтесь! Неча скалить зубы!
Но я отвлёкся…  Рюмку видят губы.
Медбрат зовёт по маленькой.… Увы,

Кто предвкушает — вечный раб потерь.
Я позабыл. А те не забывали:
Вошли — и даже в дверь не постучали:
Мы никогда не запирали дверь…

*

Я помню, что подумал: вот смешно,
Нам только «голубцов» недоставало!
И то: не ходят парой, кто попало! –
И для чего-то посмотрел в окно,

И за единый миг успел схватить
Всё то, на что глядел вполглаза годы,
Как будто встретил проводы природы:
И птичьей трассы скрученную нить,

И лужу солнца — тополям по грудь –
И синий проблеск над бурьяном бурым,
И взор судьбы, пробивший грубо, буром
Меня насквозь:
— Решили заглянуть, —

Сказал один с улыбкой, а другой –
Тот всё молчал. Медбрата, вдруг, не стало.
Я, помню, поздоровался устало
Так и спокойно, мол, само собой,

Гостям, мол, рад всегда, какой базар,
Присаживайтесь, слушаю…
— Не надо, –
Сказал другой, как скрипнул дверью ада.
Пройдёмте с нами, доктор суперстар!

— Зачем так жёстко?
Первый постелил
Так мягко, блин, что в печени кольнуло,
А тот, второй, смотрел, как смотрит дуло
В лицо тому, кто «вышку» наварил…

Не знаю, как и вышли.…  У крыльца
Стояла «Волга», дней моих чернее,
И взгляды запеклись на тонкой шее
Моей… Она опорой для лица

Не стала сразу, с первым шагом двух
Костюмосерых, серой отдающих,
Должно быть, не курящих и не пьющих,
Чтоб не испортить зрение и слух…
*

Так едут ниоткуда в никуда.
Нет, я не спал. Я напрочь рухнул духом.
И поделом: зачем своим старухам,
Маман и няньке, не внимал, балда?!

— Всё пишешь?! — заглянув через плечо,
Зудели обе, будто заводные. –
Зубрил бы лучше, как хрипят больные,
Когда в грудях и в пузе горячо!

— Вот у меня — дак прям аж пять сердец! –
Стонала нянька, запуская руку
Себе под грудь. — А в голове-то стуку!
А мать кричала: « Подойди, отец!»

Отец молчал. Он знал, что виноват.
Он сам писал стихи по круглым датам
И про войну. И не гнушался матом.
И рифмовал «комбат» и «медсанбат»…

*

Куда заводит скульптора резец?

Представь себе: плетёшься по дороге —
И вот он, дом. Споткнувшись на пороге,
Ты входишь. За столом сидит Творец.
Как поступить? Ни слова не сказать,
Уйти тихонько? Рухнуть на колени?
Провыть псалом? Раскаяться в измене?
А, может быть.… А ну, ядрёна мать,

Чем чёрт не шутит?! Вовсе не шутя,
Тебе рогатый подставляет ножку,
И вот уже, доставши чашку-ложку,
Садишься, улыбаясь, как дитя;

Ну что, мол, Боже, как твои харчи?
Поделимся по-братски? Не стесняйся!
И в сердце нарастает страх: покайся!
А дьявол метит в голову: молчи!

И вот она, легенда из легенд:
Художник — богоравен и надмирен.
И главным атрибутом всех кумирен
Становится ходячий монумент,

И то сказать: кто Господа видал?
А тут — и плоть, и кровь, и стать, и поступь…
И вот — на всех углах портретов по сту,
И в голосе — торжественный металл,

А приглядишься — прёт, как из пердил,
Дерьмо струей — проктологу на диво…
Нет, нет, быть знаменитым — некрасиво,
Тут Пастернак душой не покривил…

*

А что же «Волга»? — Между мудаков
И без оков сидишь, как на приколе…
Прошусь курить.… Сам думаю: на воле
Последний раз курну — и был таков…

Однако, кайф — в отказе.
— Мы уже
Приехали! — поёт, который справа,
А тот, другой, молчит.… И волкодава
От этой хари взял бы «мандраже»…

Приехали-то, собственно, они…
А я уже давно отъехал «крышей»…
Далёко еду.… Значит, буду тише…
Ни «а», ни «бэ», ни «ёкалэмэни»…

А как орал! Какого «дать» умел! –
Клочки бумаги перьями летели,
В партере тёмном девушки потели,
А я со сцены купно их имел,

Да и сейчас не прочь бы я, братки,
С той, длинной, напоследок «оторваться»…
— Не надоело Пушкину кататься? –
Под сердце мне всадил из-под руки


Тот самый, слева, палец, как клинок!
Я охнул — и в зобу дыханье спёрло…
— Вам плохо?
— Нет! —
И кашлянул, чтоб горло
Прочистить.… Отлетались, голубок…

*

Любимая, я сам — всему виной.
Твой путь высокий мною был изломан.
Спокойно проходя сквозь низкий гомон,
И матерью прекрасной, и женой

Счастливой ты была бы, спору нет,
Всё улеглось бы тихо и помалу,
И тень тоски со временем в опалу
Ушла бы, и повсюду ровный свет

Разлился бы, смиренье и покой
Внося в святой души твоей природу,
И стал бы муж подобен переводу
Плохому: слабоват — но под рукой,

И, может быть… потом… как знать, как знать…
Нашёлся бы в сторонке утешитель…
Да будь я проклят! Боже, Вседержитель,
Язык мой вырви! Наложи печать

Свинцовую на мерзкие уста! –
Что вымолвил! Какое бросил слово!!
Пусть сдохну, блядь! Ни хлеба и ни крова
Подонку, мне! От дыбы до креста –

Все пытки на себя я призову!!
Любимая! Прости меня, родная!
Вселенную — от края и до края –
Всю облечу во сне и наяву,

Но каждою слезинкою твоей
Сам сатана подавится, ублюдок!!

Прости меня.… Мутится мой рассудок,
Как в смертный час — в руках у палачей…
*

Я расскажу… Конечно, расскажу…
К чему молчать? — Оно себе дороже…

Ведут. Иду. Иду гусиной кожей.
И вот — порог. И я на нём дрожу.

Мне почему-то в память постовой
Запал, как камень — и не шелохнётся:
И посегодня вижу идиотца,
Что жопу перепутал с головой…

Была ему фуражка велика.
Ни волосинки, блин, на подбородке.
Фигура бабья. Руки, словно плётки.
И струйки пота с правого виска.

Тут, видно, отрубился.… Как вели –
В упор не помню. Вдруг всплыла, зараза,
Строка из песни про орлов Кавказа…
Да нет, её вы слышать не могли,

Она — моя.… Там, в общем, три орла…
Да ладно, хрен с ним… Дальше — в кабинете
Уже сижу.…  И пятна на паркете
От «зайчиков»… И чистый лак стола…

И даже Феликс.… Всё светлым-светло
От солнца, будто Ялта, а не яма…
И слышу, вдруг:
— Итак, скажите прямо…
И свой ответ:
— А ты мне — за падло…

И тут.… Да нет, не то, чтобы щелчок…
Как хлопнет что-то! Бац — и я в отрубе.
И не с чего ходить, как козырь — «буби»,
А на руках — крестовый «косячок»;

И, мордой возле пятен на полу,
Хватаю воздух хеком на брусчатке,
И больно -  жутко: он не снял «печатки»,
И слышу: « … Вот посадим на иглу… ».
*

А я с иглой играть не подпишусь.
Я и писать не пробовал по пьянке.
Кто курит «план», кто нюхает портянки –
Всё не по мне. Я морока боюсь.

И без него — гляди тудым-сюдым! –
Одно дерьмо под всякою приправой
То бабами торгует, то державой,
А то — собой…  Да хули нам, крутым! –

Гоните «баксы», дядьки «ЮЭСЭЙ»!
Подолы, тёлки, выше задирайте!
Давайте, «наливалы», наливайте!
Ослепшие, глядите веселей!

Дык, ёлы-палы, кто на «видаках» —
Крути «порнуху»! Заводи, «шмудило»!…
Хоть день-деньской таскай в кармане мыло –
То кровь, то грязь, то сало на руках…

Армагеддон всегда туристам рад.
Астролухи! Звезда Полынь в зените!
Вас вырвало на брюки? — Извините,
Здесь, за углом, блевальный автомат,

Подставьте рожу. Вот теперь — ажур,
Свинья свиньёй. Для саммита созрели.
Пройдите, дилер — брокеры в постели.
Промоушн, мадам? Бонжур, тужур!…

На место, мразь! Куда вы прёте все?!
Здесь не Гаваи! Здесь — Отчизна горя!! —

Я, помнится, завыл.…  И, будто вторя,
Завыл сиреной кто-то на шоссе…

*

О, Родина.… Когда-нибудь с небес,
Насквозь проплакав Господу жилетку,
Я вымолю, чтоб приоткрыли клетку –
И двину без оглядки в тёмный лес,

И лягу в землю мокрым корешком,
В подножие осины или ели
Уткнусь лицом, чтоб очи не глядели
На белый свет, что стал худым мешком…

Кто мы такие, Русь моя, ответь?
Где воздух наш? Где гнёзда родовые?
Где жилы наши, что текли по вые,
Свиваясь в упоенье боя в плеть?

О, верю я, что дьявол не забыл
Стальной замах, обычай Божьей сечи,
Когда ложилось небо нам на плечи –
И в землю по колено уходил,

Как пахарь, витязь, рассекая в прах
Гнилую плоть предательства и злобы!
Где воды наши, Русь? Ответь нам, чтобы
Свободы вкус на выцветших губах

Разлился цветом! Где любовь, скажи?!
Куда ни шло, молчала б ты угрюмо,
Но — ужас! — как бухой шаман из чума,
Бубнишь в ответ.… И глохнут этажи,

И намертво помешанным кротом
Уходит каждый вглубь вонючей свалки,
И, сопли разводя, считает «палки»,
Давя кротих урчащим животом…

*

— Посадим на иглу! –
Как сквозь туман,
Я слышал крик и чувствовал удары,
И всё — в башку, и квакали гитары
В висках, и бил в затылок барабан,

И кто-то каркал:
— К педерастам, вниз!
И кто-то возражал:
— Да ну, в психушку!
А за глазами — вжик! — снимали стружку
Горячие резцы, и, как карниз,

Железом ржавым горло мне пилил
Ошейник смерти, острый и шипастый,
И кровь текла, и слышал я:
— Носастый!
Чего не пишешь?! Буквы позабыл?

И всё же я пытался возражать,
Свой самому себе диктуя лепет,
И крик летел:
— Профура! Что он лепит?
И крик другой:
— Молчать, ебёна мать!

Потом, как молот, в корень естества
Размеренно стучал носок ботинка.
И это — всё. И нету поединка.
И боль достигла пика торжества.

И я визжал, и слышал над собой,
Как те орали:
— Сдохнет?!
— Хуй на рыло! Очухается!
— У, жидок, педрила, размазал бы!…
— Потише, ты, герой!…
— Куда его?! Обратно?
— Очумел?! Вези домой! Оставишь под кустами!
—Ага, там парк!
— Ну, разберётесь сами! А я пошёл.… По горло разных дел…

*

Я расскажу, ей-богу, расскажу…
Всё, с толком, с расстановкой, без запарки…

Июньский вечерок балдеет в парке.
Трава лежит. И я на ней лежу.

Улиткой подползая, Азраил
На выдохе шуршит:
— Вставай, паскуда, пора!
И, вдруг, неведомо откуда:
— Оставь его.
— Учитель…
— Я решил. Оставь его. Я отодвинул срок.
Он нужен мне. Посторонись покуда.
Велю: уйди…
— Учитель, он — Иуда…
— Да. Сам себе. Ещё один урок.
Сейчас от встанет. Ноги понесут
Его домой. Больной, угрюмолицый,
Он будет жить. А долг отдаст сторицей.
Тогда и приведёшь его на Суд!

*

Я всё подслушал. Встал. Пошёл домой.
Мочился кровью, охая и воя,
И, в ванне отмокая суток двое,
Я сам себе поклялся головой,

Что позабуду каждую строку…
Да, я солгал. Бессмысленны уроки.
За месяц отошли кровоподтёки –
И даже яйца службу дураку

Исправно сослужили в свой черёд.
И за строфой строфа полезла бойко…
И сгинул бы — да вышла перестройка.
А там — пошло, сам чёрт не разберёт!

Плевать на это бешеной слюной.
Искусство — знаю! — гиблая затея.
Я — о другом, волнуясь и потея:
Любимая, послушай, что со мной

Произошло! — ты не поверишь мне;
Но, исходя кровавыми соплями,
Я знал уже: над дальними полями,
Душистым ветром, будто по струне —

Так прямо — ты летишь, летишь туда,
Где я лежу, почти что умирая,
В бреду последнем, в двух шагах от края –
И зло шипит тяжёлая вода,

И ползает кругами Азраил,
И душу обдаёт холодным жаром…
Но я — еврей, и кровь моя недаром,
Уже свернувшись, из последних сил,

А всё течёт! — И разглядеть успел
Я, недостойный, твой полёт высокий! –
И выжил я, седой, тоскливоокий,
И всё запомнил.… Только не сумел

Понять, что подбираюсь к рубежу,
Где жалость заслоняет всё собою,
Что встречу я тебя. И рот открою —
И ничего тебе не расскажу…
 
 … и всё вот это всплыло, строка за строкой — как прокручивалось в каком-то безумном диафильме, кадр за кадром, снизу вверх.… Иногда я сквозь слёзы не различал текст, иногда — наоборот! — слёзы работали, как увеличительное стекло, и я видел всё очень ясно, как под микроскопом, а когда вдруг ко мне вернулась способность слышать свой голос, я услышал, что не читаю всё это вслух, что было бы ещё хоть как-то объяснимо, а просто тупо гляжу перед собой в стену — белую, уже пустую, потому что диафильм кончился, и твержу размеренно и тихо: «войдите… войдите… войдите… войдите… »…
 
 6
 
 — … да я давно уже здесь, помилуйте, вот сижу напротив вас, вы успокойтесь, не волнуйтесь так… воды, может быть? Вина? Сигару?
 — Кто… Вы?… кто?
 — Ах, да, Господи, простите великодушно, за всеми этими волнениями и тревогами совершенно забыл представиться… Я — ПРЕДСЕДАТЕЛЬ Комиссии по проблемам квантовой телепортации. Комиссия образована некоторыми членами объединённого совета ученых, существующего в рамках ЮНЕСКО. Вот моя визитка, пожалуйста.
 — Вы… Вы…  генерал?
 — Я вижу, вам трудно разговаривать.… Это естественно, столько ужасных испытаний. Выпейте вина, а? И я с вами.…  А?
 — Генерал?
 — Кто? Я? Да Господь с вами, я — обычнейший человек, штатский до мозга костей, банальный учёный червь, не более.… Ну, вот разве что… Доктор наук… Академик…
 — Физик?
 — Да, знаете ли, кто теперь физик… Кто химик.… Все мы, как Вы остроумно заметили в своих замечательных записках, хулиологи и панмеисты, не более.
 — Тут на визитке написано: Нильс Бор…
 — Браво, коллега! Читать не разучились!
 — Нильс? Нильс… Бор? Вы… Вы — Нильс Бор?
 — А что вас удивляет?
 — Нет… уже ничего…  Боже мой, когда же кончится этот бред! У вас такое человеческое выражение лица, знаете…  Я вдруг даже подумал, идиот, что вот, всё наконец кончилось.… Послушайте.… Это и вправду вино? вот тут?
 — Да, разумеется, коллега! Это вино, и — превосходное вино! Ваше любимое, красное сухое. Мы же вас мониторили столько лет, всю подноготную, так сказать, знаем, так что — без промашки! Рекомендую.… А вот тут — обратите внимание! — коньячок…  армянский, между прочим, вот — маслице, селёдочка… лавашик… сырок сулугуни, превосходный, свежайший! Травка-муравка… Маслинки вот, со слезой… огурчики… хумус… колбаска сырокопчёная… чаёк-кофеёк… Да вы не стесняйтесь, Бога ради! У нас ещё тут всего полно, знаете ли, прошу! От души!
 — А вы?
 — Да ещё бы, родной вы мой человек! Да Господи! Вооот… по маленькой, как говорят, да…  Ну?! За что махнём?
 — Господин Бор… Нет, вы и вправду — Бор?
 — Ну, милый мой, ну, Бор я или Гейзенберг Резерфордович Ландау, ну, какая вам, в сущности…
 — Нет, позвольте, как же.… С кем же я пью, в конце концов?
 — Ах, это! Ну, хорошо, давайте так: скажите сами, как бы вы хотели меня называть?
 — Я? Вас?
 — Ну, а что в этом такого? Меня же всё равно нет! Как там у вас…  «Я, человек, вращающийся крест… »…
 — Алик.
 — Простите?
 — Я хочу, чтобы вас звали Алик.
 — Алик?
 — Алик.
 — Ну и славно! Значит, вы меня зовёте Алик.
 — А вы меня?
 — Да уж об этом вы не волнуйтесь, родной мой! Это уж я сам решу, ладно? Вам же тоже всё равно, не так ли… Кстати, вы сами-то, часом, не запамятовали своё имя-отчество? Фамилию? Адрес? Национальность? Пол?
 — Да ладно вам, подождите. Так… сначала выпьем.… Ну, давай, Алюша… Твоё здоровьё!… Вуах-х-х-х-х… Си-и-и-ильно… М-м-м-м-м-м…  селёдочки вот…  хлебушка…
 — Да, коллега. Хм…
 — Да ты сам-то выпей, братан!
 — А что ж… Хррр… Мхкгм.… Да, и впрямь, на славу коньячок… что ж…
 — Не-а. Не помню. Хоть убей.
 — Простите?
 — Не помню, говорю, ни хера! Ни имени, ни отчества. Помню, что еврей.…  Ну, дык, такое — и топором не выбьешь.
 — По второй?
 — А то! Давай, Алюш, плесни нам обоим… О! Лавашик с сыром — бля буду, вкуснятина…  М-м-м-м-м-м…  Гмкшм…  Чего сам-то не пьёшь?
 — Не обращайте на меня внимания, коллега.
 — Лады. Договорились. Тогда сигарку — можно?
 — Безусловно. Выпивайте…  закусывайте…  Покурите всласть.
 — «Покурим всласть… поспорим о судьбе… »
 — «Любой из нас — враг самому себе… »
 — О-па! Да вы, может быть, единственный мой читатель!
 — И почитатель, заметьте, коллега! Самый что ни на есть искренний почитатель вашего искромётного синтетического таланта!
 — Ага… спасибочки… о… стой! А… А куда всё?…  А где всё?
 — Вы голодны?
 — Да нет, но вот только что же.… Выпить ещё хотел, курнуть…
 — Да будет вам, коллега. Достаточно. Нам с вами нужна сейчас трезвая голова.
 — … чистые руки и горячее сердце? Знаем, плавали.… Не, погоди…  ёб твою.…  Куда всё подевалось-то, на хер?!
 — Да вы напрасно нервничаете, честное слово! Ну, выпили-закусили…
 — Да я, может, ещё хочу!
 — Ну, какой вы, право!
 — Да что тебе, Аль, жалко, что ли? И как это ты всё… разом, чёрт…
 — Ну, ничего особенного. Квантовая телепортация, не более.
 — Телепортация… телехуяция… Кагебешная херня всё это!
 — Нет, нет, напрасно вы. Я не из сыска. Я и вправду учёный.
 — Ну, конечно, как нет! С таким именем… Вот если б вас Лаврентием Палычем звали!
 — Боже упаси!
 — Да… фокусы… Страшно даже…
 — Да ладно вам! Наука, коллега.
 — Да уж, верю… Наука! Ну, так, ясно… Выпить-покурить, стало быть, не придётся мне более. Ну, говорите тогда, зачем пожаловали, читатель-почитатель?
 — Да, собственно, что ж, я ненадолго. Сильно вас не отвлеку, поскольку подозреваю, что вам ещё нужно многое обдумать.
 — Мне? Вовсе нет.
 — Ну, и, тем не менее… Я пришёл, попросту говоря…
 — … чтобы объявить мне пренеприятнейшее известие? К нам едет ревизор?! Как ревизор?! Кто ревизор?! Где ревизор?!
 — Да, да, актёр вы блестящий.…  Но вот беда: пропал в вас актёр-то. Умер.
 — И когда же он умер, если не секрет?
 — Ну… часов у вас нет, календаря тоже нет.… Так что, поверьте уж на слово академику: умер он завтра, поутру.
 — Как сильно поутру?
 — Да как проснётесь. Нам, да и вам, спешить некуда. Последействие необутала прекращено. Все ваши записки у нас. Все съёмки произведены и проанализированы. Так что нам с вами осталось поставить точку.
 — Да. Неожиданно.
 — Вам нехорошо?
 — Да нет, всё в норме. Вы правы. Эксперимент следует закончить — да и все дела.
 — А вы знаете, вы — молодец.
 — С чего это вдруг?
 — Нет, правда. Всякого мы вас видели.… Тут и не тут… Удивительно… Вам каким-то образом удаётся не стать скотом — даже в самых скотских ситуациях.
 — Да будет вам. Обычное дело. Вы же тоже неробкого десятка.
 — Кто знает.…  Посмотрим.
 — Так, значит, завтра?
 — Да, собственно, если угодно, уже сегодня.
 — А что, сейчас ночь?
 — Ночь.
 — Странно. Спать совсем не хочется.
 — Это потому, что Вы спите.
 — Не понял…  Я сплю? Сейчас?
 — Ну, да.
 — Да ладно вам!
 — Ну-ну… шучу, не бледнейте…
 — Да я не бледнею…  Что-то вдруг голова закружилась…
 — Это от коньяка и табака. С непривычки.
 — Ну… да… Мне здесь никто, кроме покойного ТРЕТЬЕГО, и затянуться не давал, не то, что выпить.
 — Покойного?
 — Ну… он же… расстрелян…
 — Кто расстрелян?
 — Один из охранников моих, ТРЕТИЙ…
 — Кто это вам сказал?
 — ПСИХОЛОГ ваш, вашей Комиссии.
 — Когда?
 — Давно.… А, впрочем, не знаю…
 — Странно. И многое вы помните?
 — Всё помню. Охранников помню. ПОЛКОВНИКА. КАПИТАНА. ПСИХОЛОГА. Комнаты помню, где просыпался. Вот только не помню, как писал и как говорил вслух, что писал.… И как забиралось написанное, не помню…
 — Идиоты…
 — Кто?
 — Никто. Дальше!
 — Что «дальше»?
 — Ещё что помните? Быстрее! Быстрее! Не задумываться!! Отвечать!!
 — Да пошёл ты!
 — Ну, слава Богу…
 — Пошёл ты, козёл! Вертухай, блядь! Ещё покрикивает!
 — Значит, не помните больше ничего?
 — Да на хуй…
 — Да будет вам!
 — Да мне по хую!
 — Ну, и славно…  что ж…
 — «Что ж, что ж»… в жопе — нож…
 — Выпить хотите?
 — «Выпить»… Ещё издевается.… Твою кровь, что ли, пить? О… О-па.… Не, а как это, а? Ну… бляа-а-а-а-а… вот, номер! Нет, я точно сплю…  Фокусы.…  Нет, честное слово!…  Как это у вас?…  Только что же не было ничего! Ой, я лучше налью скорей, а то опять телепортируете всё в жопу куда-нибудь, не дай Бог!
 — И я уж с вами.… Наливайте, давайте… с ума тут сойдёшь, честное слово…
 — Алик…
 — М?
 — Алик, ты мне скажи…
 — Не, сначала треснем по маленькой!
 — Ага…
 — Ну, давай!
 — Давай…
 — Р-р-рха!
 — Хар-р-р-рош, сволочь…
 — Чего хотел-то?
 — А?
 — Ты спросить-то чего хотел, говорю?
 — Я… это… а покурить?
 — Держи!
 — Во! Мои любимые!
 — Ну, дык…
 — Я вот что… м-м-м-м-м-м… ох… сладкие — страсть…
 — Ну, рожай уже!
 — А, да, я вот что.… А как всё это… будет?
 — Что «это всё»?
 — Ну… завтра… то есть, сегодня…
 — А, вы про эксперимент, коллега?
 — Ну да. Как всё это… в деталях?
 — Да что, собственно…  Проще простого…
 — Ну, всё-таки… Интересно же!
 — Да? Интересно? Вы к своей смерти так вот относитесь?
 — Как «так вот»?
 — Как не к своей.
 — Так она и не моя.
 — Каким образом, простите?
 — Образом.… Не образом, а чем-то вроде свечки…
 — И всё же?…
 — Смерти — нет.
 — А, вот вы о чём…
 — Да о чём же ещё можно?
 — Ну, да, ясно.… Итак, за вами придут. Корректно разбудят. Вы примете душ, оденетесь, позавтракаете, как всегда, в общем.…  С той только разницей, впрочем, что всё будете совершать не механически, а в полном и ясном уме и твёрдой памяти.
 — А если я не захочу?
 — Не захотите завтракать?
 — Завтракать. Мыться. Одеваться.
 — Ну и не надо! Нам-то, простите, что? Вам же хуже будет.
 — Это ещё почему?
 — Как «почему»? Предстанете перед Всевышним немытым, голым, вонючим и голодным. Хе! Забавно…
 — Ладно. Помылся, оделся, поел…
 — Потом вас проводят.
 — Проводят куда?
 — В лабораторию проводят. По коридору. Вы попадёте в полукруглый небольшой зал, вы войдёте туда уже один. Двери за вами плавно и бесшумно закроются. В зале будет полумрак, стены его, сделанные из пуленепробиваемого поляризованного стекла, будут вам казаться абсолютно чёрными и идеально гладкими. В центре зала, на небольшом возвышении, вы увидите столик и удобное кресло. Вы сядете в кресло, откинете голову на подголовник. Напротив, под потолком, прямо на стене вспыхнут зелёные цифры. Пойдёт отсчёт обратного времени, тридцатисекундная готовность. Когда появится цифра «пять», вы правой рукой возьмёте со столика, стоящего у кресла, «беретту», приставите к правому виску, палец положите на курок. Когда увидите цифру «ноль», нажмёте на курок. Всё.
 — Всё?
 — Абсолютно.
 — А дальше?
 — Послушайте! Вам уже объясняли, что будет дальше.
 — А, может, я забыл?
 — Ладно, давайте поиграем в «может, забыл». Дальше для вас наступит одно «дальше», для нас — другое. Мы будем за вашим «дальше» жадно наблюдать. Если, конечно, будет, за чем именно наблюдать. Да вы меня разыгрываете! Всё вы помните!
 — Да не так, чтобы уж очень. А стены почему из стекла?
 — А стены, коллега из стекла, потому что небольшой зал лаборатории находится в центре огромного амфитеатра, и…
 — … И за всем происходящим со мною будет наблюдать уважаемая Комиссия?
 — Ну, обижаете, честное слово! Комиссия…  Совет! Весь Совет! В полнейшем его составе!! Весь цвет мировой науки!!
 — Ого!
 — Да не то слово! Прославитесь на весь мир! Вы же мечтали о мировой славе? О Нобелевке грезили? Ну, вот вам и Нобелевка! Я даже вам завидую, если честно. Тут пашешь, как конь, света белого не видишь — и ничего! Одни тычки. То ли дело: один выстрел и — мировая слава!
 — Да уж… есть, чему завидовать… пуля в голову…
 — Да что пуля! Что эта несчастная пуля-то, коллега вы мой дорогой?! Чушь собачья! Мелочь, право! Да ведь вам и не привыкать, с другой-то стороны.
 — Так. Понятно. Теперь пойдём по пунктам, можно?
 — А Бога ради. Я никуда не спешу.
 — Ну, а мне и подавно спешить некуда. Итак, что будет, если я откажусь?
 — От чего откажетесь?
 — От всего откажусь.
 — Опять! Да вы же всё это знаете!
 — Нет, не знаю.
 — Врёте, как всегда, ну да Бог с вами.… Ну, что будет? Ничего не будет. Эксперимент провалится. Будем искать новую кандидатуру.
 — А со мной что будет?
 — Вас убьют.
 — И денут куда?
 — Ну, куда-куда.… На кудыкину гору… Может, кремируют.… А, может, просто вас найдут через денёк-другой… где-нибудь на станции… Поездом вас сбило или ещё что.… Какая разница?
 — Да никакой, в сущности.
 — Вот и я так думаю. Так что, если вас моё мнение интересует.… Как там, у Руставели? «Лучше смерть, но смерть со славой, чем бесславных дней позор!» Так, кажется…
 — Стало быть, я должен именно сам выстрелить себе в голову?
 — Именно так!
 — Так…  Дальше.
 — Слушаю вас!
 — А вот если всё получится, и…
 — Ну, полно вам, ей-богу! Вы же и здесь всё уже знаете, ну…
 — Нет, ну всё-таки! Вот если всё получится?
 — И замечательно!
 — Да погодите вы, «замечательно». Что ж вы все так спешите-то?! Умереть не дадите.…  Вот если всё получится по-вашему.… А я потом возьму — и вернусь!
 — Вы? Вернётесь?
 — Я. Возьму вот, и вернусь. Милостью Божьей…
 — Милостью Божьей не вернётесь.
 — Это ещё почему?
 — Да Господи, Боже мой! Ну, прекратите же вы ерунду молоть! Дурь какая-то! Откуда вам возвращаться-то? Из небытия? Идиоты, несчастные идиоты!
 — Стало быть, вы не верите в эксперимент?
 — Ни секунды единой не верю!
 — А работаете здесь зачем тогда?
 — А знаете, как говорят, не важно, кем работать, а важно, с кем работать! Здесь девчонки славные. Да и ребята — ничего себе так.… И платят дивно просто! Да ведь и всё равно, раз уж я доктор наук, я же докторствовать-то должен где-то, правда? Так почему бы и не здесь?
 — И то, правда…
 — А вот теперь…  позвольте и мне вас спросить?
 — Да, конечно же…
 — А вы — верите?
 — В эксперимент — или в принципе?
 — Ну, пусть в принципе!
 — Верю.
 — Во что, интересно?
 — В Бога верю. В жизнь вечную верю.
 — Да неужели! И давно?
 — Всю жизнь верю.… Только боялся.… И боюсь…
 — Чего же именно?
 — Да вот сам себе много лет боялся признаться, что верю. А теперь боюсь, что поздновато признался.
 — Странно, коллега! Странно всё это у вас получается, воля ваша! Вы, стало быть, три семьи разрушили, трёх детей бросили, а в Бога верили и верите?
 — А вот это…
 — Стоп, стоп! Групповым сексом, с удовольствием невероятным, в компашке друганов ваших, с молодыми девочками семнадцати лет, напоив их… а в Бога при этом — верили? Мать с детства ненавидели смертной ненавистью! И били её! И матерной бранью её покрывали! А в Бога, стало быть, верили?!
 — Мне… мне нечего…
 — Да ещё бы! Да ещё бы вам, эгоисту махровому, бездельнику и болтуну, завистнику-ненавистнику, твари злобной, лжецу записному! Ещё вам было бы что сказать!! Да вы вот Бога вашего на коленях благодарить должны, что вами ещё занимался кто-то! Что мы вот тут возились с вами! Деньжищ на вас сколько ушло! Нервов, сил, терпения! Боговерец нашёлся… Глаза бы мои на вас не смотрели!
 — Ну, ничего, скоро не будут смотреть…
 — Надеюсь! От всей души надеюсь!!
 — Слушайте… подождите… одна просьба…
 — Ф-ф-ф-фу! Чуть не ударил я вас. Надо же, до чего вы довести порядочного человека можете! Правду о вас говорят: мерзавец отборный.
 — Я хочу вас попросить…
 — Слушаю… тьфу, ч-ч-чёрт, чуть инфаркт не получил! Мразь подзаборная! Моральный урод! Говорите!
 — А можно, я один пойду?
 — Не понял. Один -  куда?
 — Ну, в эту самую лабораторию.… По коридору.… Один пойду?
 — Один? А почему?
 — А зачем охрана-то? Что это, эскорт почётный, что ли? Бежать мне некуда, да и незачем.… А видеть охрану эту вашу здешнюю, морды эти…
 — О! Да Вы, батенька, эстет?!
 — Нет, правда, послушайте!
 — Это невозможно. Это грубейшее нарушение регламента.
 — Ну, ладно уж вам.… Даже у приговорённых к смертной казни бывает последнее желание!
 — Ну…  как вы сами понимаете, я не уполномочен… Я не вправе… Ваша просьба будет рассмотрена президиумом Комиссии.
 — Ну, пусть будет рассмотрена. Ку.… Куда же вы? А руку… Руку-то хоть дайте пожать! Блядь… Педерасты ебаные… Подонки… Заебали, блядь…
 
 7
 
 — Не знаю, на что я потратил свою жизнь. Всё кажется, что только вчера было мне восемнадцать лет…  двадцать пять… тридцать три… сорок один.…  И вот, уже пятьдесят два… ну, в том смысле, что, может быть, мне ещё пятьдесят один год, а, может быть, уже пятьдесят два года… я же не помню, не знаю — где я, сколько я здесь торчу, сколько мне уже лет.…  Ну, пусть будет пятьдесят два… какая разница, на самом деле! Всё равно…  неважно…  так вот, мне кажется иногда, что я ужасно молод, а иногда — что я ужасно стар, но суть дела от этого не меняется: не знаю, на что ушли эти годы. Я помню, что с самого раннего детства я ужасно хотел любить.… Не чтобы меня любили (на это мне наплевать, в общем): мне очень и очень хотелось найти такую девушку — такую замечательную! — чтобы она разбудила во мне смертельную, неуёмную, неутолимую жажду делать для неё всё-всё: всё, что в силах человеческих и всё, что выше этих сил…  Женщин у меня было — без счёта! правда, я не знаю, сколько у меня было женщин… не помню… я много раз пытался составить подробный поимённый список, но всякий раз сбивался, не мог вспомнить имени, внешности, места действия… и образа действия… хе… хм… ну, не знаю — ужас, сколько у меня было романов, любовей, случек — всего вот этого: свиданий-рыданий-измен-расставаний-прощений-прощаний-встречаний-кончаний… не знаю, не знаю.… Но всегда это было не то, не так, как я хотел, не так, как я мог! Не было какого-то смертного взрыва в душе, всепожирающего пламени, ужаса потери.…  Женился три раза. Детей нарожал. Всё без толку.… Наконец, в Москве, в страшные годы своего бомжевания, пьянства и нищеты, совершенно случайно, на квартире у приятеля встретил я ЕЁ… ТУ САМУЮ…  Боже мой, что это было.… Как же я её любил… Мы прожили вместе долго-долго.…  Иногда мне казалось даже, что и она со мной счастлива.…  Но я и её не сберёг, не удержал, не спас.… Нет, дело не в смерти или в чём-то там ещё! Тот, без кого мы не можем, никогда не умирает. Умирает только тот, без кого мы можем. Нет, он, конечно, нам нужен, о чём речь… Мы же плачем на похоронах.… По себе самим плачем… Нам же его смертно не хватает, вот этого самого человека… Мы просто не можем представить, как же мы теперь без него, Господи…  Ты проснёшься утром, повернёшь голову — а его место в твоей постели пусто… Холодно… Сиро.… И некого поцеловать, прижаться не к кому, погладить-поласкать некого… и никто тебе не скажет: «Доброе утро, зайчара!». И вечером ты придёшь в стылую свою квартиру…  Никого… ничего.… И всюду, по стенам, её портреты… фотографии… Ты с ней… Она с тобой… Она одна.… Смотрит на тебя с пронзительной жалостью и скорбью из рамки, как из глубины отжитого прошлого, как будто хочет спросить: « Ну, как ты там без меня, милый? Плохо тебе, дорогой, да? Ну, ничего, ты уж потерпи немножко… скоро уже, я знаю… скоро-скоро снова будем мы вместе… ». И стоишь ты в коридоре, одетый-обутый, с каменной сумкой в онемевшей руке… и смотришь на родное, любимое лицо… и плачешь, как дитя — безутешно… бесконечно.…  Да, всё это так, спору нет.… Но вот там… в самой глубине твоего темного… чёрного даже, а не тёмного подвала души твоей, там же шевелится червь безжалостной правды. Оттуда, из провала совести, из ямы незабвения, холодный рассудочный мерный голос спокойно и трезво говорит тебе: «Она ушла, потому что ты её отпустил. Ты уже не держал её больше своей безмерной любовью. Ты к ней привык. Думал, что это — навсегда с тобой. Что это — никуда не денется. Что это — твоё. Завоёванное. Тебе положенное. Как зарплата… »… И вот тогда становится ещё страшнее. Винишь себя во всём. А в чём, собственно, ты виноват? В том, что ты — человек? В том, что ты не можешь вечно гореть на спиртовке страсти?! А кто может-то? А, может быть, мы и должны себя винить всегда в чём-то, чтобы не стать той самой свиньёй, которая подрывает рылом корни дуба, забыв, что жёлуди-то её любимые на этом самом дубе и растут. Ну, а если бы даже и помнила это свинья, что толку-то? Она же всё равно рыло задрать к небу просто анатомически не в состоянии! Не знаю, не знаю…
 Не знаю, зачем я жил. Зачем я родился.
 Затем, чтобы любить — один раз в жизни, всею силою своей души! — и так недолго?
 И это — всё?
 Я, Скорпион, рожденный в год Змеи…
 Стало быть, что же?
 Переход «октябрь-ноябрь»: меридианная система «лёгкие-толстая кишка». Астросистема: ВЕСЫ (октябрь) — СКОРПИОН (ноябрь). Предназначение: коммуникатор-политик. Девиз «я связываю, я желаю!» реализуется в стремлении к установлению и укреплению самых разнообразных и максимально возможных связей между субъектом и массой других субъектов, к позиционированию себя в стратегическом центре этих связей в качестве «души, сердца и мозга» всей системы, к неукротимому желанию быть всегда на виду и в центре всех важных событий, для чего необходимо иметь острое обоняние, позволяющее безошибочно распознать во времени и пространстве наилучший момент и пункт максимального контроля за ситуацией. Наказание за уклонение от самопознания и самореализации — неукротимое чувство горечи, грусти и безысходной тоски, плач по бессмысленно прожитой жизни, аутоагрессия с суицидальным уклоном и непрерывный беспощадный самосуд.
 Так, ну… дальше…
 ЗМЕЯ — мудрость (коварство, злоба, зависть, ненависть, злопамятность, цинизм)
 Так… весело…
 Последняя цифра года моего рождения — «тройка». И что там?
 ВОДА там…  Меридиан почек и мочевого пузыря в родовой карме, вдобавок к лёгким и толстой кишке…
 И дальше что?
 СКОРПИОН — меридиан лёгких (инь) в недостатке, меридиан толстой кишки (ян) в избытке…
 Да… Ну, что же… Если посмотреть по меридианам — всё правильно, не поспоришь…  И болезни все — мои…  И психопатия — моя…
 Обоняние… да, острое обоняние… интуиция… гордыня… осознаваемое тайное могущество… суицидальная акцентуация, основанная на чувстве вины… неукротимая похоть…самосуд…
 Господи, Боже мой… откуда всплывает во мне всё это…
 Страшно мне, страшно, Господи…
 И что это… вот сейчас… что за мысль?! Что за ужасная мысль?!
 Да… да… конечно… как же я раньше… Боже мой…
 Я всё вспомнил. Я всё вспомнил.
 Вот оно — то, что во мне… То, что привело меня сюда, всё то, чем я жил все эти годы, к чему пришёл.
 Что? что это?! прямо сюда… на меня… в голову… в сердце… навылет… летит… летит… летит…  ЛЕТИТ!!!!
 
           …Стихотворение летит!
 
Варенье в банке дозревает
До угощенья жаб и гнид,
Которых мама зазывает

В безумной страсти воплотить
Виденье собственной квартиры;
Ей мнится: только доплатить…
Но деньги глухи к стону лиры,

Которую который год
Терзает сын с таким запалом.

Стихотворение ползет.


Тиран заботится о малом,
Когда умен: ему видней
В кромешной тьме. Увидишь кроху
Огня — залей! Вот лозунг дней,
Разбухших в пошлую эпоху.

О пошлости: предъявит счет —
Заплатишь, сколько пожелает,
Всегда послушная, течет
Туда, где сила нас склоняет

К сожительству. И вот беда:
Хоть водка и сулит прорывы
В надмирье, пошлость не вода,
Но водка в смысле перспективы:

Кто пил по рюмочке — глядишь,
Угрюмо из горла лакает.
Весь исследись, не уследишь,
Пошлишь, как воробей летает.

Талант ушел. Проступит пот
На плоском лбу: дрожишь, паскуда?

Стихотворение растет.
Оно в зародыше покуда.

Но скоро криком первых мук
Оно порадует планету
И выдаст ей из первых рук
Секрет бессмертья по секрету.

Что до варенья, мне его
Не жалко. Сахар губит зубы.
И в час похмелья моего,
Когда горят, горюя, трубы,

Я пью рассол. Пока стоит —
Стою на том. Очко не рвите.
Я русский алкоголик. Жид.
Надеюсь — Вечный. Не взыщите.

*

Не сплю ночами: дует в спину,
Как из упертого ствола.
Пороховой сквозняк задвину
Поглубже в угол, где зола

Слежалась в монолит за годы;
До кучи, водка рассосет
В свой час, когда глотком свободы
По пищеводу в трюм скользнет.

Зачем я пью? Какие дивы
Ищу в стакане? Где ответ…
Я пью затем, что ноги кривы
У дам, пришедших на банкет;

Затем, что и банкеты сами
Вразвалку, боком, накосяк
По всей моей житейской драме,
Где режиссером белый флаг

Поспешно выкинут, роятся,
Не оставляя. Кто подаст?
Ни мира: выпью — лезу драться,
Ни крови: драться не горазд.

*

Кто жизнь нас учит ненавидеть —
Со смертью никогда не спал.
Она, изволите ли видеть,
Пришла ко мне. Я выпивал.

Нет, не один, со старым другом.
Мы сели чинно, без затей,
И по разгону с первым кругом
Их трех стандартных пузырей

Покончили в теченье часа.
Он резво съездил. Круг второй
Кончался. Жуткая гримаса
Вдруг промелькнула предо мной,

Безумное лицо урода
С глазами, полными свинца!
Жуя остатки бутерброда,
Мой друг плеснул себе винца

И пал под стол. Его подруга
Сказала: “Не буди. Грешно.”
От третьего шального круга
Спасла. От смерти заодно.

*

А мне всегда казались жалки
Попытки отвалить в запас.
Я неохотно, из-под палки
Тянул резину. В первый раз

В пятнадцать лет, со злобой, смело
Я влез в веревкин воротник.
Сорвался…  Шея поболела
И отошла. А я привык

Не исключать себя из круга
Смертей. По сути, смерть сама
Есть, видно, некий вид недуга
Иль устремленности ума.

И тут, на грани отрубона,
Мне вновь послышалось: скорей…
Я встал, шагнул. В ушах от звона
Осколков слуховых костей

Выл в лабиринте нерв по-зверьи.
Накинув первое пальто,
Я выпал в смерть, извергнут дверью,
И не удерживал никто.

*

Вот так, в глубокий час запоя,
Прервав привычную игру,
Я умирать пошел. Чужое
Пальто пришлось не ко двору:

Казалось все, то жмет в плечах,
То бьет с размаху по коленкам,
Потом пришел обычный страх,
Что я по пьянке дал по зенкам

Товарищу моих затей
И собутыльнику, и брату,
Что спал с его подругой: с ней
Не предавался я разврату

Лишь потому, что мой друган
Считал способной на такое
Ее и часто — трезв ли, пьян —
Косился с гневом и тоскою

То на нее, то на меня,
Подозревая сладострастно
Себя обманутым, храня
В душе надежду, что напрасно…

*

В расистском нашем государстве
Быть инородцем не резон.
В еврействе хуже, чем в татарстве:
Татарин все же не масон.

Вольно ж беситься человекам!
Страна одна и был один,
Но достается и узбекам,
И грекам. Кто-то на грузин

Такой разбойной злобой пышет,
Как будто Гитлер был Вахтанг!
Еврей — тот вообще не дышит:
Дрожа погрома, прет, как танк,

В ОВИР, чтоб в Новом Вифлееме
Вздыхать по тени на Тверской…
Сказать по правде, я в проблеме
Столь трепетной, — ни в зуб ногой.

Все путаю: национальность
Привык от молодых ногтей
Воспринимать как гениальность,
Бездарность — как подрыв корней.

Не то, чтоб так в семье учили —
Об этом ветер пел в ушах.
Потом, не забывайте: пили
Не как теперь — на брудершафт.

*

Но к делу: в полусне запоя
В чужом пальто иду на дно,
И хлопает, как заводное,
В затылке некое окно.

Намек знакомый. Это значит,
Что к ночи галики придут:
Два голоса сперва заплачут,
Потом от сердца матюгнут,

Потом пойдут дразнить веревкой,
Потом натащат со двора
Блядей, и встанет хер морковкой
Под одеялом до утра,

И спать не будешь двое суток,
И в ванной плавая куском
Дерьма, захочешь, кроме шуток,
По “скорой” сдаться в желтый дом!

Что остановит? Слезы мамы?
Угрозы брата? Смех жены?
Картине не хватает рамы.
Заказана у Сатаны.

Да ладно, нагоняешь страху,
Нажрался — и давай бузить!
Где начал пить? Кого оттрахал?
Как вышел? Не восстановить

Нить бытия. Очаг разрыва
Гнездится, видимо, в мозгу.
Мне некто наливает пива.
Кто он? Не вспомню. Не смогу.

*

О, кто б ты ни был, мой спаситель,
Тебе читаю “Отче наш”!
Меня сегодня вытрезвитель
Пытался взять на абордаж,

За мною по реке запоя
Неслось со свистом демоньё,
Но горечь пива — знак отбоя,
И нет отбоя от нее;

Она вливается, как Манна
Небесная, в иссохший рот,
Живой водою Иордана
Спасает вечный мой народ,

Поскольку — нет, не фарисейство,
Не лгу ни словом! — из меня
Великая душа еврейства
Восходит, плача и кляня

Свой жребий! Но на дне обрыва
По воле Бога вмерзнув в лед,
За русского, что дал ей пива,
Она молитву вознесет.

*

Жаль, мыслям свойственна сутулость
Башки, отравленной вполне
Вином…  Как все перевернулось!
Мы родились в одной стране,

Умрем в другой, не покидая
Своих отмеренных широт
От края Белого до края,
Где Черное на флот кладет;

Зане и он, рожден колоссом —
Державой, пущен по рукам
В наш век, когда великороссы
Шиш кажут великохохлам…

Теперь не принято, обдумав
Все, разговор вести, увы!
Как здорово сказал Абдулов,
В стране идет расстрел на ”вы”

В убойной новой постановке.
Кто режиссер — без пузыря
Не разобрать. Жидотусовки
Побита карта. Говоря

Открыто, тянут коммунисты
На демократов неспроста.
Кругом напряг с водою чистой.
Все ловят в мутной. Красота.

*

Нет, это мило! Рассужденья
Пьянчуги — чем не рококо?
Залив шары до изумленья,
Пытаясь мыслить широко,

Дает советы эсэнгусским
Народам, требуя взамен,
Чтоб стал еврей не то чтоб русским,
Но позабыл бы, что нацмен;

Чтоб русский.…  О, душа больная,
Вот миг полета твоего:
Заслушивается пивная
Слезами барда. Ничего,

Не стыдно, плачь, порви на части
Свою погибшую судьбу,
Чтоб вылетала боль из пасти,
Как стон Архангела, в трубу;

Авось, уж из обрывков склеит
Господь получше что-нибудь,
Чем тот, кто час от часу злеет,
Приняв распутицу за путь.

*

Что за поэма? Отступлений
Какой-то бешеный канкан!
Ну что поделать, я ж не гений,
К тому же, мой пустой стакан

По новой пивом наполняет
Маг, благодетель и отец,
И Муза пузыри пускает,
Бубня под нос, как бубенец.

Люблю ее: лихая баба!
Как окрутила? Не пойму.
Она — моя грудная жаба.
Обуза сердцу и уму,

Она — мой крест. И в перекрестье
Прицела сам себя ловя,
Торчу, как кол на ровном месте,
Как прыщ на лбу. Но на “бровях”.

И это как-то примиряет
С реальностью, что кровь пустить
Давным-давно мне обещает,
Все ждет, на чем бы подловить.

*

Не подловила ли? Припомни…
Воздушный замок догорал.
Заброшен в ад каменоломни,
Ты брел и падал, и вставал,

И как бы стыд ни плыл ожогом
По морде, где плевки цвели,
Ты был готов предстать пред Богом,
Но тут от Сатаны пришли.

От Комитета до психушки
Всю гамму отыграв сполна,
Ты умирал на раскладушке.
До кучи свистнула жена,

Спасая шкуру, дом и сына —
Все то, чем ты не дорожил,
С пеленок выбрав господина,
Которому, как раб, служил,

Вернее, госпожу.…  Но бабы —
Известно, что там говорить! —
На передок, подлюки, слабы.
И Музу трудно исключить.

*

Покуда эти тары-бары
Нас не уволокли в астрал,
Продолжим…  Кто-то в две гитары
Блатную песню разыграл.

Я плохо видел музыкантов,
Поскольку дым и алкоголь
На “крыше” перезвон курантов
По новой завели.…  Изволь,

Хотел всего опохмелиться,
А как нажрался! Тормоза
В отказе.…  Под столом — водица
Или моча? Закрыв глаза,

Я встретил дочки взор кричащий:
— Ой, папа, ты совсем чужой,
Ненастоящий! —
— Настоящий, родная…  Просто неживой…  —

И как-то стало все понятно.
И усмехнувшись, я пролез
В пролаз. И огненные пятна
В “металле” дали полонез.

*

Я умер, как и жил: вне веры,
С блатным раскладом на слуху.
Живое пенье без “фанеры” —
Достойный кадиш по лоху,

Что кур топтал в пылу отваги,
На всю катушку гнал понты,
Суть извлекая из бумаги,
Как жар — из вечной мерзлоты.

И если хоть единой строчкой
Я доказал, что жил и был —
Горжусь собой, как каждой почкой
Гордятся корни из могил.

Возможно, ждет Осанна в Высших —
Не знаю ничего про то.
Но кто-то ж с плеч моих обвисших
Стянул ненужное пальто?!

И значит я тепла крупицей
Помог собрату-алкашу.
Я чист. Я отдал долг сторицей.
Я снисхожденья не прошу…

*

Стихотворение стоит,
Как холод. Рифмы стекленеют.
И метр кое-где трещит
По швам, поскольку не умеет

Вместить слова, что прокричал
Предсмертным хрипом забулдыги
Тот, кто когда-то написал:
“Я не за женщин пью — за книги!”

Но кто сравнил бы до конца
Свою с его горчайшей чашей?
Еврейский мальчик, потерявший
Народ — не маму и отца -

Он ненавидеть мог других,
Но предпочел совсем иное:
Он грудью бросился на стих,
Мечом торчащий из запоя…

Что смерть поэта? Лишь увод
Со сцены после монолога…

Стихотворение идет.
Неведома его дорога.

Но все приходят — пой, не пой —
К прозренью, правда, не без боя:
Не водка родила запой,
Она сама — дитя запоя!

Как тот забой, где не дыши —
На выдохе умрет дыханье! —
Запой суть сумерки души,
Потеря бытием сознанья,

Утеря смысла, бред сердец
Без сердцевины, SOS сосуда
Пустого…  Это, наконец,
Необходимость самосуда…

Стихотворение лежит
И просит хлеба. Из рассказа
Что вынесет антисемит?
Что жид — российская проказа.

И убежденный сионист,
Зашуганный бухой толпою,
Туда же:
— Этот край не чист,
Аидов спаивают гои;
Друг друга ненавидят все;
То — тирания, то — «гражданка”;
Помешаны на колбасе!
От Питера до полустанка
Раздрай, развал, раздор, разгром.
Анафема. Гнилая тема.

Пусть так, но вовсе не о том
Писалась пьяная поэма:

Я просто сделал разворот
К эскизу о душевной смуте.

Никто пальто мне не дает.
А жаль — я фетишист по сути.

 
 …  и, кроме того, разумеется, не было и быть не могло никаких там ПЕРВЫХ, ВТОРЫХ, ТРЕТЬИХ, КАПИТАНОВ, ПОЛКОВНИКОВ, ПСИХОЛОГОВ, ПРЕДСЕДАТЕЛЕЙ… Бред всё это, больной извечный мой бред, продукт интоксикации необуталом этим проклятым… Всё это был один человек, и человек этот был — я сам. Никого я не видел в этой жизни, кроме самого себя. Никого не ненавидел смертной ненавистью, кроме самого себя. Ни с кем не сорился и не дрался — с собою одним ссорился и дрался.… Да… да…
 Так может быть, я жил ради стихов? Ради искусства? Ради вот этого вот:

 … И Достоевский, русский Фрейд,
 Всё совершает, как и прежде,
 На утлой лодочке-надежде
 По душам нашим страшный рейд…
 
 Ну и что? Дальше-то что? Как жить с этим? Как жить ради этого?!
 И что мне теперь… что же мне теперь делать?! Не знаю, нет, не знаю… Господи, дай мне… что? что же… что же дать ему мне? что же? не знаю…
 Так я думал и бредил в этот последний день своей жизни, мотаясь, как пьяный, в судорогах страха, отчаяния и боли душевной по уютнейшей конуре пятизвёздочного подземного отеля, ставшего моей тюрьмой.
 Да, в общем, я скорее разыгрывал страх, чем боялся на самом деле.
 И чего мне было бояться?
 Ну, неужели я, трижды приставлявший дуло смерти к виску своего зыбкого существования, не спущу со спокойной душою курок именно сейчас? Сейчас, когда воистину и действительно всё кончилось? Когда прекращаются все мои муки и когда, может быть… кто знает… я верую в это, Господи!! — когда сразу после мгновенного страшного удара в голову я увижу в робком луче света ЕЁ, мою любимую, мою единственную, моё незакатное солнце, жизнь мою, кровь мою, счастье моё вечное?!
 «Да, конечно, — говорил я себе, видя как бы со стороны своё бегающее по комнате тело, — конечно, ты спокойно сделаешь это, о чём речь; хватит уже, достаточно этого вечного позора, этой унизительной полужизни-полусмерти на два фронта! Довольно, конечно, довольно, довольно!»
 И они пришли.
 Да. Они пришли. Пришли за мной.
 Вот странно…
 Я не помню ничего решительно — до того момента, когда я обнаружил себя идущим В ОДИНОЧЕСТВЕ вдоль простирающегося справа большого окна в полстены, закрытого лёгкими жалюзи; потом окно перетекло в стену широкого закругляющегося коридора, слегка уходящего вниз… Я стал задыхаться, потому что я ПОМНИЛ этот коридор — и НЕ ПОМНИЛ, где я мог его видеть! Мягкое покрытие пола глушило шаги. Свет лился, казалось, прямо из стен и с потолка цвета алюминия с лёгкой примесью голубизны. Коридор всё глубже и очень плавно уходил вниз, поворачивая то влево, то вправо. Я шёл молча, спокойно, не спеша, без всякой тревоги в душе. Я даже боролся с собою, когда вдруг чувствовал острое желание ускорить шаг. Потом как-то сразу оказалось, что кто-то идёт нога в ногу со мной, рядом — и я почему-то знал, что мне нельзя повернуть голову влево и даже покосится украдкой нельзя, никак нельзя, и слова сказать нельзя, потому что всё правильно, всё именно так, как и должно быть, и надо просто идти и молчать, обязательно молчать. И ещё я вдруг понял, что я не умру сегодня, нет, нет не умру — и мне стало ужасно легко и весело. Потом моей левой руки тихо сбоку коснулся рукав, и я знал, что это — рукав военного мундира, а не какой-то другой одежды; и мне очень хотелось, как ребёнку, крепко ухватиться за этот рукав мундира; и я какое-то время потратил на то, чтобы уговорить себя не делать этого, хотя мне было совершенно ясно, что я люблю этого человека и доверяю ему, как самому себе. Не останавливаясь, я повернул голову влево, чтобы, всё-таки, увидеть, наконец, этого человека и спросить, как его зовут — и тут же остановился, как врос в пол, и онемел от ужаса, потому что увидел самого себя в офицерской форме, смотрящего на меня с невыразимой любовью и жалостью и с бесконечно доброй и грустной полуулыбкой, и ОН, этот ВТОРОЙ Я, мягким жестом правой ладони как-то сразу меня успокоил, и приложил палец к губам, всё улыбаясь этой несказанной своей полуулыбкой, исполненной отеческой заботы и доброты. Потом он чуть сократил дистанцию между нами, и мы легко соприкоснулись. И в тот же миг я совершено перестал видеть СЕБЯ ДРУГОГО, потому что горячо заплакал. Слёзы потоком текли мне на одежду, но я знал, что нельзя здесь долго стоять, нельзя плакать в голос, нельзя вытирать слёзы — надо просто идти, пока рядом со мной идёт вот этот человек в мундире, пахнущем знакомым мне с детства запахом « Шипра» и табака папирос «Казбек», вот этот мой ВТОРОЙ Я, мой Божий спаситель, мой ангел небесный, моя последняя надежда и опора. Я не смотрел уже никуда, только вперёд, и мы с ним снова мерно и спокойно шли рядом, а потом ОН остановился и я остановился, и понял, что туда, в эту проклятую полутёмную лабораторию ОН ПОЙДЁТ САМ, ОДИН, ПОЙДЁТ ЗА МЕНЯ — и я больше никогда уже не увижу этого человека, который был мне дороже жизни моей всё это время, пока мы шли с ним рядом…
 Мы остановились, как по команде.
 Я повернулся к нему, К СЕБЕ САМОМУ, всем телом, мечтая только о том, чтобы ОН обнял меня.
 — Теперь — можно, мой мальчик, — тихо и нежно сказал ОН, лаская меня взором. — Ты что-то хотел сказать мне?
 — Ты — мой отец? — услышал я с изумлением свой вопрос.
 — Нет, — ответил он одними губами и покачал головой.
 — Ты — это я? — прошептал я тоже одними губами.
 — Нет, —  печально улыбнулся ОН, — и чтобы рассеять это недоразумение, давайте-ка в эти последние мгновения перейдём на «вы». И учтите — у нас с вами совсем нет времени.
 — Ты… Вы…  — прошептал я, сбиваясь, — Вы должны знать, я хочу, чтобы вы знали — я обязательно вернусь!
 — Нет, — ОН уже не улыбался. — Нет, мой друг. Не надо. Мы оба с вами знаем, что вы не вернётесь в любом случае.
 — Почему? — прошептал я сквозь вновь нахлынувшие слёзы.
 — Потому, что вы не дурак, — сказал ОН просто и горько. — Дурак, как вы знаете и, должно быть, помните — я. А теперь идите. Идите.… Только вот ещё что… Как я понимаю, вас проводят, помогут… Но всё равно, может быть, вам тяжко придётся. Думаю, я ещё успею попросить, чтобы вас амнезировали, хотя возможны срывы. Так… теперь — дайте руку, левую… так, браслет сидит хорошо, крепко… ну, всё, мой мальчик… пора… не надо плакать, ты же — боец, ну?
 Он положил ладони мне на грудь — ладони его были смертельно холодны! — и легко, нежно, прощально толкнул меня, и я спиной коснулся стены, и она подалась, провалилась, отодвинулась, отошла, и я думал, что упаду, но я не упал, а спиной вперёд пошёл, поплыл куда-то. Я инстинктивно повернулся всем телом, чтобы увидеть, куда я лечу, и тут же снова со всей силой повернулся назад, чтобы ещё сказать ЕМУ хоть слово, увидеть ЕГО, СЕБЯ увидеть, но не увидел ничего, кроме низко и грозно гудящей тьмы; потом оказалось, что я падаю вниз головой, падаю медленно, потому что не было у меня ощущения стремительного падения, но я почему-то знал, что лечу быстро, очень быстро, так быстро, как летит свет — и свет пришёл, ворвался мне в глаза! Всё распахнулось, вспыхнуло, раздался страшный вкрадчивый вой и свист, хлопок! Снова мгновенная тьма, щелчок…
 … Я сидел на высоком табурете у барной стойки маленького открытого кафе. Рядом с табуретом, на полу, аккуратно стояла моя старая кожаная сумка, с которой я раньше всегда ездил в командировки. На стойке передо мной красовался бокал светлого пива, только что, видимо, налитый весёлой толстухой-барменшей. Справа шумел огромный тысячеголосый залитый многоцветными огнями зал железнодорожного вокзала Дюссельдорфа — я хорошо знал это место…  Воздух лопался от музыки, гула, смеха, криков, Было свежо и немного холодно, и я был одет по-осеннему. Слева, рядом, на таком же высоком табурете, сидел холёный дородный господин в смешной и милой маленькой тирольской шляпе с пёрышком, читающий свежую газету и медленно жующий душистую сигару. Передо мной в пепельнице лежала дымящаяся сигарета. Я глотнул пива и посмотрел на барменшу.
 — Как пивко? — спросила она, подмигнув мне и сноровисто обтирая белой салфеткой большую кружку.
 — Спасибо, — ответил я. — Пивко что надо.
 — Вчера, видно, погуляли? — спросила барменша с задорной улыбкой.
 — И не только вчера, — я постарался попасть ей в тон. — Сколько с меня?
 — Нисколько, — отозвалась она чуть погодя. — За вас заплачено!
 — Вот как…
 — Ну, да! Вы что, не заметили, как ваш приятель попрощался с вами?
 — Нет, не заметил. Я, знаете ли, не очень хорошо себя чувствую, — медленно ответил я, вдруг с ужасом осознав, что свободно говорю по-немецки и понимаю обращённую ко мне речь. — Да… не очень хорошо…
 — Ну, это пройдёт! — хохотнула барменша и принялась колдовать над кофемашиной, совершенно утратив ко мне интерес.
 — Подонки, — вдруг прорычал мой сосед слева и отбросил газету на стойку. — Проклятые подонки!
 — Простите? — пролепетал я, постепенно приходя в себя.
 — Да вот, полюбуйтесь! — дородный господин кивнул на газету. — Опять теракт! Чёрт бы их всех побрал!
 Трясясь от еле сдерживаемого негодования, он бросил на стойку купюру, слез с табурета и зашагал прочь размашисто и твёрдо, как бывший солдат.
 Я потянулся за газетой.
 — Не надо, не читайте вы эту дрянь! — барменша стояла за стойкой напротив меня и смотрела на меня в упор уже без улыбки.
 — Почему?
 — Ваш приятель, когда уходил, просил, чтобы я позаботилась о вас.
 — В каком смысле?
 — Ни в каком, — барменша пожала плечами. — Он просто сказал, что вы очень устали и просил напомнить вам, что ваш билет на самолёт лежит у вас в кармане пиджака.
 — А… да… спасибо вам большое.… А что там…  в газете?
 — Да всё то же! Но в это раз что-то серьёзное. Какой-то ужасный взрыв в лаборатории научного центра ЮНЕСКО, в Тевтобургском лесу. Думают, что теракт.
 — Кто-то погиб?
 — А кто же это знает? Лаборатория-то была под землёй. Что-то, связанное с физикой… Там сейчас ужасная воронка. Сапёры работают.
 Барменша вздохнула.
 — Может, вам ещё пива?
 — Нет, нет, спасибо вам огромное… за всё…
 — Да за что же? Выздоравливайте! — она снова подмигнула мне с коротким смешком.
 — Да, конечно… Всего вам хорошего… До свиданья!
 — До свиданья! Удачи!
 Я с трудом сполз с табурета, взял сумку и на занемевших, будто, чужих, ногах пошёл знакомой дорогой, узким боковым проходом. Я знал, что сейчас надо повернуть направо, и я выйду на привокзальную площадь. Наплывали сумерки… Шёл мелкий серенький дождик, поддувал острый ветерок. Такси стояли длинной жёлтой полосой вдоль тротуара. Я сел в первую машину.
 — Добрый день! Куда едем?
 — Здравствуйте. В аэропорт, пожалуйста!
 Едва машина тронулась, я стал шарить по всем карманам. В карманах куртки лежала пачка «Мальборо лайт», зажигалка и жевательная резинка. В правом кармане пиджака — портмоне с двумя купюрами: в пятьдесят и в пятьсот евро, в левом — билет на вечерний рейс в Москву и мой совершенно новый, выданный месяц назад загранпаспорт с единственной Шенгенской мультивизой, открытой на год. С фотографии паспорта на меня, бодро улыбаясь, смотрел тот самый я, которого я знал когда-то.
 Я почему-то надеялся найти в одном из карманов «мобильник», но не нашёл…  Я лихорадочно пролистал весь паспорт. По датам штампов погранконтроля получалось, что я прилетел в Германию неделю тому назад. По билету получалось то же самое: я вылетел неделю назад из Москвы утренним рейсом в Мюнхен.
 На запястье левой руки я вдруг с изумлением обнаружил новенькие плоские изящные часы, по-видимому, золотые, но с каким-то странным красноватым оттенком. До отлёта оставалось два с половиной часа.
 В аэропорту я быстро прошёл регистрацию, досмотр и паспортный контроль и сел на пластиковый стул в зоне посадки. Я знал это место до тошноты. Я не хотел ни о чём думать и никого не хотел видеть. Я хотел домой.
 Тут мне пришло в голову, что я не знаю, что лежит у меня в сумке.
 В сумке лежало всё то, что я обычно брал с собой в командировки, когда летал в Германию.
 Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание.
 Я быстро прошёл в туалет, крепко умылся холодной водой.
 Стало полегче.
 Объявили посадку.
 В Шереметьеве стояла ночь, насквозь мокрая и ветреная.
 Прежде чем выйти из аэропорта, я поменял в обменном пункте пятьсот евро на рубли по чудовищному курсу. Не торгуясь, я принял первое же предложение подвернувшегося частника и поехал домой.
 В машине бубнило радио. Таксист неумолчно болтал о чём-то. Я изредка отвечал — по всей вероятности, невпопад — и всё смотрел по сторонам…  и не верил, что меня не было.
 Всё та же Москва.… Всё то же…
 А я? Где я? Кто я?
 Двор был пуст. Подъезд грязен.
 В лифте, как всегда, пахло кошачьей мочой.
 Когда я поднялся на свой этаж, я вдруг понял, что ключей от квартиры у меня нет.
 Потом я понял, что ключей у меня нет потому, что никакого дома у меня нет. И меня самого давно нет. Я умер, умер! В квартире живут чужие люди. Мне некуда идти. Меня никто нигде не ждёт…
 Я постоял перед знакомой дверью.
 За дверью было тихо.
 Тогда я приложил ухо к замочной скважине и, как сквозь сон, услышал дальние отголоски мелодии из фильма Феллини «Амаркорд».
 Мои деревянные пальцы до боли стиснули ручку сумки.
 Это была любимая мелодия моей жены.
 Всё страшно закружилось вокруг.
 Чтобы не упасть, я вжался всем телом в дверь и медленно нажал на кнопку звонка.
 Послышались быстрые лёгкие шаги.
 Я узнал бы их из миллионов шагов…
 Шаги затихли. Я услышал в затылке громкий сухой короткий металлический треск, отшатнулся от двери — горячая радость вспыхнула на губах.
 Ключ быстро провернулся в замочной скважине.
 Дверь распахнулась.
 На пороге стояла моя жена в переднике, светясь своей всегдашней милой счастливой тихой улыбкой.
 — А! Вот и ты, дорогой! Приехал, зайчатина! Слава Богу!
 — Здравствуй, милая! — сказал я, с привычным счастьем обнимая её и целуя в любимое своё место, в основание шеи, в тёплую нежную ямку над ключицей — Здравствуй… Извини, что не позвонил с дороги… Извини… Я потерял мобильник…

    II

    ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ СЛОЙ

«… И кто спросит тебя, зачем ты живёшь, — тот злейший враг твой, ибо не ждёт он от тебя ответа, дабы утешить свою душу, а жаждет смутить твою… »
Голос Отца


 1


«Марина. Я тебя люблю.
Арахна петли мечет мелко.
Рискует доллар дать рублю.
И стрелочников перестрелка
Напоминает анекдот
Армейский: взвод, торцом вперед!..
Марина, я тебя люблю.
Аквамарин залива замер.
Распался ход времен. Скорблю.
И чутко вслушиваюсь в камер—
Ное бельканто февраля:
Адажио бродяжит для
Марины…  Я тебя люблю.
А ты испугана. Устала…
Разочаруешься — стерплю.
Исчезнешь — все начну сначала,
Найду! Хоть твой любой побег
Абсурден, как на месте бег…
Марина! Я тебя люблю!
Апломб поэта — истерия.
Рыдает шторм по кораблю.
Истошна до тошнот стихия.
Наверно, верность неверна.
А блуд? Тот выверен сполна…
Марина! Я тебя люблю…
Алкаш, взалкавший тыл бутылки,
Ручной волчонок, я скулю
И жалко корчусь на подстилке.
На что мне жизнь у дверей?
А ты возьми ее…  Скорей,
Марина! Я тебя люблю.
Апофеоз чреват разладом.
Растрачен, бережно коплю
И каждый взгляд, и что за взглядом…
Не надо. Не достать до дна
Аорты: кровь моя темна…
Марина. Я люблю тебя.
Атас! В исходе — на исходе
Романа, ревностно рубя
Интригу на дровишки, вроде
Налетчика, уйду чуть свет.
А что, альтернативы нет?
Марина, я люблю тебя.
Аляповат, нелеп, банален,
Расстригой-комаром трубя,
Интимно-сладкий сумрак спален
На нет свожу: пора вставать!
А мне твердят: мешаешь спать!..
Марина…  Я люблю тебя.
Апостол ада, хая рая
Рапсодию, хриплю, губя
Идиллию созвучий, зная:
Ничтожеству конец один —
Алмаз не ходит за алтын…
Марина! Я люблю тебя!
Азазел, Азеф, Абадонна,
Раскаяньем греху грубя,
Ищу икону, но икона
Не служит для отвода глаз:
Андрей Рублев не богомаз…
Марина! Я люблю тебя…
А жар сознанье растворяет,
Роняет, тени теребя,
Испарину. И воспаряет.
На облако облокотясь,
Архангел спит.…  Какая связь?..
Марина! Я люблю тебя.
Аккорд по диссонансу сохнет:
Рожден любить — умри, любя.
Идальго чахнет. Моцарт глохнет.
Нет, то Бетховен.…  Меркнет свет…
Ангина…  Лихорадка…  Бред…
Марина. Я тебя люблю.
Анфас разлуки — профиль смерти.
Растоптан, об одном молю:
Иди ко мне! На некий вертел
Нанизан, жарюсь на огне:
Аванс геенны. Горе мне!..
Марина, я тебя люблю.
Апрель по пьянке нынче зачат.
Распять его? Боюсь. Юлю.
Измены за спиной судачат.
Неверен шаг.…  Наморщив лоб,
Астролог строит гороскоп…
Марина…  Я тебя люблю.
Аншлаг на вскрытии. Забавно.
Рисуюсь, чепуху мелю.
Итог плачевен. Ну и славно:
На сходнях, эй! Отдать концы!
А зал хохочет. Подлецы…
Марина! Я тебя люблю!
Абзац. Конец цитаты. Точка.
Рассвета нет. На слух топлю
Иглу под ноготь. Больно! Строчка
Ныряет вбок, вперед, назад…
Аборт больнее, говорят…
Марина! Я тебя люблю…
Аллюр стиха — продукт недуга.
Раз так, молчать себе велю.
И то: какая в том заслуга
Набата, что гудеть горазд?
Актера, что не педераст?
Марина! Я…  тебя…  люблю…
Арап Петра не канет в Лету.
Раздрай осилю…  замолю…
Игра заказана поэту…
Не разойтись…  Надежды нет…
А жаль: хороший был сюжет… »
 
 Марк пожевал губами, насупился. Украдкой, исподлобья, метнул огненную стрелу взора в женскую тень, беззвучно плачущую в глубоком кресле напротив.
 — Акростих…  — Марк сказал это тихо, для самого себя, в тайной надежде услышать хоть слово в ответ от безутешно скорбящей тени. — Прекрасный акростих.…  Не подлежит сомнению: он любит тебя.… Или, чтобы быть более точным, он безмерно любил тебя, когда писал это…
 Тень молчала, съёжившись в обволакивающей бездне кресла и содрогаясь в конвульсиях плача…
 Марк откинулся на высокую спинку деревянного резного массивного стула. Побарабанил сухими пальцами по полированному подлокотнику.
 Дело затягивалось. Превращалось в нелепый безумный фарс.
 Между тем, времени не было совсем. Контуры континуума давно уже истончились до последнего предела. Ещё немного, и ничего нельзя будет исправить…
 Марк встал со стула, мягко ступая, обошёл длинный стол старинной работы, зашёл за спинку кресла, медленно положил ладонь правой руки на темя тени…
 — Велю тебе, говори!
 Тень отчаянно затрясла головой: «нет, нет, нет!».
 — Послушай, — Марк чуть сильнее прижал ладонь к темени тени. — Послушай меня. Мы оба хотим помочь ему. Ты видела, где он. Ты знаешь, что с ним. Он любит тебя, несмотря на всю низость и пустоту его жизни. Велю, говори: ты хочешь быть с ним? Снова? Как прежде?
 — Зачем? — тихо, сквозь рыдания пролепетала тень, — зачем вы мучаете его?
 — Я не мучаю его, — возразил Марк, не убирая ладони с темени тени, — он сам мучает себя. Он хочет уйти к тебе. Но ему нельзя уходить. Он ещё не всё написал.
 — Он всё давно написал! — отчаянно выкрикнула тень, вскинув к незримому потолку голову, как будто Марк нависал над нею, и сбрасывая с темени горячую ладонь старца. — Он написал всё, что знает! Вы видите это! Оборвите его! Уведите его! Хватит, не надо его мучить!! За что? Вы… за что? — тень снова забилась в рыданиях.
 — Послушай, — Марк заложил руки за спину, отошёл к камину, облокотился о кресло, похожее на то, в котором плакала тень, и заговорил, глядя в огонь. — Послушай, не диктуй мне линию поведения, не безумствуй. Я вызвал тебя из вышних сфер для этой беседы, преклонив слух к твоим мольбам, но время твоё истекло. Я должен принять решение. Не усугубляй же страданий, его и твоих собственных, и не гневи меня. Любая тень стала бы столпом света там, где обретаешься ты. Но ты ведёшь себя как неслыханная грешница. Ты остаёшься тенью. Ты возносишь мольбы за него. Что мне делать с тобой и с ним?
 Пламя в камине зашипело и вскинулось, вырвавшись из каменного зева. Марк резко обернулся.
 Тень женщины, качаясь, стояла на коленях посреди кабинета. Плети рук были простёрты к Марку. Там, где вместо глаз зияли пятна мглы, клубился чёрный дым.
 — Великий! Сила Твоя! Я умоляю тебя, заклинаю тебя именем Божьим, самой любовью заклинаю! Не надо, не надо более! Я люблю его, я не могу без него! Он не виновен, нет, не виновен! Верни, верни нас, верни нас друг другу, сверши чудо… Ты знаешь, знания его бесценны… да, он перешёл грань, но он же заплатил… мы же заплатили! Где же…  — тень поднялась с колен, прорастая ввысь и заполняя собою пространство огромного кабинета, — где же, где!! — она уже кричала, — где, скажи, милость Твоя, Отец наш Небесный??!! Умоли раба твоего спасти любящие души детей твоих!! Приди!! Отзовись!!
 Марк резко выдохнул, вскинул руки — его чёрная мантия обрела крылья, объяла тень женщины, изъяла её из сумрака, царящего в кабинете. Ещё один взмах чёрных крыл.
 Тишина. Безмолвие. Пламя ушло в камин.
 Поламывая пальцы, Марк сел за стол. Бросил пергамент с акростихом в верхний ящик. Будто вслепую пошарил ладонями по гладкой поверхности, ухватил второй пергамент, поднёс к пылающим под густыми седыми бровями чёрным глазам:
 
 Священным именем Отца нашего.
 Особый отдел.
 Хранить вечно.
 Таинство второй степени.
 Прерогатива коллегии посвящённых.
 Формуляр1764/005 — AZ
 
 Имя — Чёрный.
 Прозвище — Гайль Хитлер.
 Основание — ювенальная дисфазия.
 Кровь — обескровлен.
 Компетенция — прямые контакты. Высокая степень риска.
 Время и место увода — круг №3147. Мадрид. Аутодафе.
 Память — субъективно и объективно амнезирован.
 Степень посвящённости — отягощён знанием. Привержен истине. Склонен к анализу.
 Уровень компетенции — всё, что смерти подобно.
 Предназначение: политик-коммуникатор. Особая миссия.
 Знак — Скорпион. Змея.
 Элементы — МЕТАЛЛ и ВОДА.
 Меридианы — P GI  R V.
 Белая чаша — трижды поименован Отцом нашим.
 Чёрная чаша — попытка деструкции системы увода объекта №91740321/176047.
 Пространствовремя деяний — круг №4327.
 Карма — Средний Уровень Мрака.
 Предначертание — молчание.
 Особо важно! Отмечен рецидив субъективной памяти!
 
 Синяя печать.
 Перстень хранителя Таинств.
 
 Лёгкий брезгливый жест. Пергамент исчез.
 Они там воюют с бюрократией.
 Какая у них бюрократия?
 Смешно…
 Воистину, суета сует…
 Марк тяжело поднялся из-за стола.
 Зябко кутаясь в мантию и потирая сухонькие ладони, неслышно прошёлся по покоям.
 Крикнул карлику, чтобы тот подбросил дров в камин.
 Дрожащий свет робко раздвинул стены.
 Лохмотья темени зашевелились по углам.
 Красное дерево. Сафьян. Бархат. Книги, книги повсюду…
 Стало теплее. От волшебного аромата жжёного сандала сладко закружилась голова.
 Марк опустился в кресло у камина. Прикрыл глаза.
 Предок Ной, Воля Твоя, — уходит доброе время.
 Коллеги совсем с ума посходили.
 Лука одевается под «панка», лысину красит пурпуром. Дизайнера себе завёл. От компьютера не отходит. Внёс ропот в Коллегию Посвящённых о введении «Пинк Флойд» в ранг святых. Канонизировать! При жизни земной!
 Марк поморщился. Не к добру это.
 Матфей… Иоанн.… О, Господи, Отец наш, вечно незримый…
 Платиновые коронки. «Дом Периньон» ящиками. Трубки червонного золота с янтарными мундштуками. И девки, девки, девки — без конца…
 Утробы ненасытные! О чём только радеют?!
 Впрочем, о трубке…
 Марк нахмурился. Покосился на каминную полку, где всегда лежала его трубка.… Ну, нет.… Это ещё ничего…
 Ох, братья, братья…
 Объявить СПИД карой Господней… Кто додумался, а?
 Отец, скажи, когда же конец?
 Уйти во мрак, на дно, в тишину, не знать ничего, не видеть, не чувствовать, не думать…
 Воистину — когда же?!
 Марк вздрогнул. Открыл глаза.
 — Кто здесь?!
 — Я это, Сила Твоя, Ангел Вечерний!
 — Почему входишь дерзко, без зова?!
 — Зов был, Сила Твоя! — Ангел, быстро опустившись на колени, повёл глазами на Каминного Филина. — Ты, видно, почивал, утомившись от дел святых.
 — Я не сплю на работе! — Марк нахмурился. — Говори!
 — Объект вернул долг, Сила Твоя, — тихо сказал Ангел, глядя в пол.
 — Так в чём же дело? Уводите!
 — Грехи его неисчислимы, — прошептал Ангел.
 Марк молчал. Взор его, сверлящий темя Ангела, наливался горячим чёрным свинцом.
 — Ты знаешь Закон?
 По крыльям Ангела прошла мелкая дрожь.
 — Говори, я велю: ты знаешь Закон?!
 — Сила Твоя! Он убил свою мать, дабы завладеть деньгами, которые она…
 Марк с силой стиснул подлокотники кресла, всем гибким телом подался вперёд.
 Ангел пал ниц.
 — Отступник! Пустая тень праха своего! Я брошу тебя туда, где не стенал сам Ирод!
 Хриплый крик бился под потолком. Вокруг Ангела быстро и жадно сгущался мрак.
 — Сила Твоя… нет, нет! Свет мой, клянусь дыханием Отца нашего…
 — Не клянись. Не усугубляй грех свой.
 Марк снова сидел спокойно и расслабленно, плотно запахнув мантию.
 — Встань.
 Ангел лежал недвижно, уткнувшись ликом в ковёр.
 — Встань. Говорю тебе — встань!
 Ангел медленно поднялся. Отступил на шаг.
 — Посмотри мне в глаза.
 Ангел с трудом поднял голову — и отшатнулся.
 По лицу Марка текли слёзы.
 — Сын мой, любимое моё дитя, истинно говорю тебе: безропотно исполняй долг свой. Злой червь сомнения точит твою детскую душу… Молись! Молись! Открой истерзанное сердце твоё всемилостивейшему Отцу нашему! И да простит он тебя, да очистит от скверны.… И я помолюсь с тобою, сын мой.
 Старик и юноша преклонили колени перед тяжёлым платиновым распятием бронзового Будды. Распятие стояло на серебряном полумесяце в центре золотой шестиконечной звезды. Третий глаз Будды был пронзён алмазным гвоздём. Тихая блаженная улыбка сияла на лике святого.
 Марк шептал слова молитвы. Ангел неслышно вторил ему. Так прошло много времени.
 — Вставай, сын мой! — Марк сидел в своём кресле. — Подойди ко мне!
 Ангел подошёл к краю стола и нашёл в себе силы взглянуть в бездонные мрачные глаза старца.
 — Скажи теперь: ты помнишь Закон?
 — Всё сделаю по слову Твоему, Сила Твоя!
 — Не по слову моему, — Марк тяжело покачал головой — по Закону! Ступай.
 Ангел склонился в глубоком поклоне и, медленно отступая, растворился в сумраке покоев.
 — Адонис! Адонис! — позвал Марк.
 Дробно стуча каблучками, семеня, подбежал безобразный карлик-уродец, горбун с лицом ребёнка-олигофрена.
 — Что прикажешь, папочка? — мерзко хихикнул он.
 — Молчи! Проследи, опущен ли полог за порогом. Растопи камин пожарче. Быстрее, быстрее! Тебе говорю, шевелись, выродок!
 Марк вскочил с кресла, забегал вкруг стола. С лицом его сделалась ужасная перемена: судороги шли волнами, одна за другой, в уголках тонких посиневших губ закипела слюна…
 — Адонис, мерзкий гомункул! Что ты там возишься?! Дай же мне трубку… Мммммммааа.… … Во имя слёз Отцовых — тру… трубку!
 Гримасничая и попискивая, карлик набил сильно пахнущей травой и подал Марку трубку чёрного дерева в виде головы сатаны с рубинами в глазных впадинах.
 Бормоча неслыханные ругательства и трясясь, Марк молниеносно выхватил пылающий уголёк из камина и жадно раскурил трубку.
 Сизый дым вкрадчиво потянулся к огню, пылавшему в камине, коснулся языков пламени, посыпались трескучие искры…
 — Позвать девочек? — прошипел карлик.
 — Что ты мелешь, урод, — пробурчал Марк, сильно затягиваясь и блаженно постанывая, — подай нагретое вино. Сиди и жди, я позову тебя…
 Карлик с поклоном быстро подал Марку серебряный кубок.
 Он знал привычки своего хозяина.
 Свернувшись калачиком на ковре у ног Марка, он тихо замурлыкал под нос свою любимую песенку. Это была мерзкая похабная кабацкая песня. Марк её терпеть не мог.
 Но сейчас карлик был спокоен. Он не будет наказан.
 Хозяин ничего и никого не слышит.
 Дрова пылают в камине. Тепло.… И страшные тени ушли из углов. И пахнет болотною терпкой травой. И медленно всё уплывает.… И вот, огонь из камина выходит. И в час, известный Отцу одному, он уйдёт и будет гореть на вершине скалы.…  А ниже, где пропасть разинула зев, стенает дурак Прометей. И орёл клюёт ему печень. И хочет дурак прощенья просить у Отца, но Отец не слышит его: Он глядит лишь на нас, с улыбкою доброй взирает на то, как медленно всё уплывает.… И вот…
 От сильного пинка карлик откатился к камину. Борода его вспыхнула и затрещала. С воплем он вскочил, сбивая пламя с лица, быстро, по-кошачьи, протёр глаза…
 — Спишь, горбун?! — Марк стоял у стола, изучая какой-то пожелтевший от времени пергамент. — Иди сюда. Ну?!
 Карлик подполз к ногам Марка, всхлипывая и ощупывая тлеющую бороду.
 — Не хнычь… Я дам тебе халву и цветные китайские шарики. Хочешь?!
 Карлик недоверчиво и робко улыбнулся…
 Не по-старчески сильной рукой Марк схватил карлика за воротник, притянул к себе и горячо зашептал ему прямо в ухо:
 — Слушай. Слушай и запоминай. Ты видел Ящик Цербера?
 Карлик судорожно покивал.
 — Так вот, Адонис. Если ты предашь меня или сделаешь что-нибудь не так, как я сказал, ты позавидуешь тем, кого грызут Железные Крысы в этом Ящике. Ты понял?
 Карлик затрясся и мелко застучал зубами. Пот смертной тоски пополз по его скрюченному телу.
 Марк щёлкнул пальцами. В ладони его немедленно появилась железная чаша. От чаши шёл пар. Марк силой разжал челюсти карлика и влил ему в горло чёрное и густое, как дёготь, содержимое чаши.
 Карлик хрипел, дергался, гулко глотал, потом обмяк…
 — Ты прочтёшь сейчас этот пергамент, — уже спокойно и размеренно, низким голосом заговорил Марк. — Всё, что написано в нём, я сам вобью в твою дурацкую башку. Но ты должен сейчас же всё внимательно прочесть. Пойдёшь Восточным Контуром в Средний Уровень Мрака. Найдёшь там и приведёшь ко мне Чёрного.
 — Кого? — мёртвыми губами прошептал карлик.
 — Чёрного, безмозглый придурок, щенок вшивой суки! Чёрного. В пергаменте всё написано.
 — Великий… Сми… Сжалуйся.… Как же я его найду? А Слуги?…
 — Я не знаю, КАК ты его найдёшь… Это — твоё дело. Впрочем, я убеждён, — Марк издал смешок, — что Чёрный сам тебя найдёт.… Если Слуги Отцовы возьмут тебя — умри.
 — Сила Твоя… Как же? Как же я проведу его сюда?…
 — Тем же Восточным Контуром. Контур открыт. Не успеете до первого крика Каминного Филина — оба будете преданы огню. Тем более, что Чёрному, — Марк снова усмехнулся, — Чёрному не привыкать. А на тебя мне плевать. Всё. Читай! Прочёл? Пошёл вон. И помни о Ящике, жабий помёт!
 Марк разжал железный кулак, улыбнулся так медленно и страшно, что карлик закрыл глаза.… Когда он открыл их, ни Марка, ни его уютных покоев не было. Была кромешная тьма.
 Еле слышно тянул смрадный тёплый ветерок.
 Надо было идти.
 Карлик скрипнул зубами и тихо заплакал.
 Жёлтый старый листок пергамента жил своей жизнью в его бедной пустой голове.
 Карлик не удивился: он знал силу своего хозяина так же хорошо, как знал его привычки.
 Великий Марк, Сила Отцова, воистину всемогущ.
 Захочет — бросит в Ящик Цербера, захочет — дарует Вечный Свет, Блаженный Покой.
 Карлик вздохнул
 Легко сказать — найди Чёрного…
 А где его искать, отступника Веры, осуждённого на вечное молчание?
 Не лучше ли, пока ещё не поздно, кликнуть Слуг Отцовых, детей Фомы Неверующего?
 Карлик знал Заветное Слово.
 Ну… а дальше — что?
 Прилетят Слуги, возьмут его под микитки, приволокут в Подвал Слёз, в страшные покои Фомы - Хранителя Веры. Дежурный Страж встретит ласково, даст тёплого вина с корицей, позволит подышать сладким дурманом полынным, проводит к Фоме, а тот сядет рядышком, обнимет, спросит тихо, мол, что принёс брат мой Службе Слуг Отцовых, Хранителей Веры Его? Не молчи, мол, брат, не пугай меня. Уж не занемог ли, мол, часом Великий Господин твой, Святой Марк — да вечно служит Предвечному Отцу нашему Сила Его? Говори же, брат мой, сердце моё всегда открыто заботе твоей.
 Выслушает торопливый шёпот, не перебивая, полуприкрыв набрякшими веками выпуклые, тускло блестящие водянистые глаза, медленно зажмурится, покивает удручённо…
 — Истинно говорю: не напрасно скорбит душа твоя, брат мой, верный слуга Веры Отцовой. Поведай же далее, о чём умолчал…
 И, не слушая уверений и клятв, вздохнёт, пожмёт плечами, произнесёт равнодушно и заученно страшные слова, заклятье смертной муки и безумной боли:
 — Проводите брата нашего для дальнейшей беседы вниз, дети мои… Глуп я и немощен… грешен перед Пресветлым Обликом Отца Нашего… ах… ах…  —
 И уйдёт, не оглянувшись, в свои покои.
 А его, бедного безродного урода, бросят вниз, на раскалённые вращающиеся вертела, на скрученные иглы, на осиновой дыбе железом и кипятком вырвут вместе с языком чудовищные признания в грехах своих и господина своего, а потом, уже полумёртвого, швырнут в ступу, истолкут в пыль, и никто не поможет, никто не спасёт!!
 Ох, нет! лучше уж в Ящик.
 Карлик сунул кулачок в рот, до боли закусил пальцы и, подвывая, творя молитвы вперемешку с жуткой матерной хулой и причитаниями, крадучись, вздрагивая от малейшего шороха и шарахаясь теней, изредка пролетающих над головой, пошёл туда, куда вела его железная воля его Господина, Святого Марка, Силы Отцовой…
 
 2
 
«В туалете, на площади Гарсиа Лорки,
Повстречался я с импровизатором юным,
И в удушливой вони портвейна и хлорки
Зазвенели поэзии горькие струны:
Он читал, напевая, — и голосом звонким
Оперенье соткал, и поднялись мы в небо,
И мелькнули внизу бирюза Амазонки,
Серебро океана и золото хлеба;

И кружилась земля — то седая от горя,
То забывшая горе в огне карнавала,
Корабли погибали в бушующем море,
И в долину ползли облака с перевала,
И рванулись мы к звёздам и грохнулись лбами
Об алмазную твердь тёмно-синего свода…
О, не лгите, что было такое и с вами:
Это было со мной, это — просто свобода!

А потом я увидел, как в дворике сонном
Молодые супруги друг друга любили:
Утопая в объятьях, от страсти бездонных,
Подчинялась любимая любящей силе,
А потом слушал я серенады прибоя,
Проплывая, как тень, над заливом Галаты,
И вернулся сюда, где от пьяного воя
Плакал в жуткой тоске юный импровизатор…

Я сказал ему: «Ах, дорогой, не спешите,
Вы вглядитесь — и ненависть Ваша растает,
Эти люди чисты, но развитье событий
Заставляет их пить там, где им наливают;
Вы бы лучше волшебною силой искусства
В храмы веры открыли тяжёлые двери!
А без веры — им страшно, тоскливо и пусто,
А без веры — не люди они и не звери… »,

Он взглянул на меня, улыбнулся счастливо –
И исчез, растворился в вонючем тумане…
Ах, как всё это было легко и красиво!
Я его обманул — а меня кто обманет?
Он теперь торопливо ключи подбирает,
Чтобы вывести мир из клопиной каморки,
А пока — мир портвейн на троих распивает
В туалете на площади Гарсиа Лорки… »
 
 
 — Так, хорошо.… Теперь — дальше…
 — Марк, послушай…
 — Нет уж, нет уж, братья! Пусть этот абсурд выявит себя до конца! Я настаиваю!
 — Да погоди, Иоанн, честное слово! Матфей, ну, скажи ему!
 — Иоанн, брат мой, прошу тебя, дай Марку высказаться!
 — И законы любви нашей…
 — Ой, вот я вас всех умоляю, а? Вот только пусть дедушка этот, страдающий с похмелья…
 — Иоанн!
 — Да ну вас! Да пожалуйста, хоть до Армагеддона пыхтите тут, над этим дерьмом, мне-то что!
 — Иоанн!
 — Да ладно…
 — Марк, просим — ты ещё хотел что-то сказать?
 — Матфей, я просил бы только вас всех позволить мне внедрение в вас того, что написано на этих пергаментах.
 — Братия, я могу читать вслух, ежели Матфею и всем вам прямое внедрение невместно.
 — Ха! Ну да, теперь мы все уснём тут!
 — Иоанн!!
 — Ай, ну всё…  делайте, что хотите. Я только одно скажу: Марк, ты стал человеком. И я давно это знаю. Понял?
 — Иоанн! Брат! Как ты можешь!?
 — Слушай, Лука! Я вот только тебя прошу — не лезь, а? Ты ведь, кажется, у нас всех любишь? Вот и люби! А дело гнева праведного соплями своими приторными не разбавляй! Не разбавляй, слышишь?!
 — Братия мои, что ж это… Что ж это?
 — Ну вот, пошло.… Разревелся.… Нет, я ухожу — вы как хотите!
 — Иоанн!
 — Да не могу я!
 — Иоанн!!
 — Вот, честное слово, Матфей, вот только ради тебя.
 — Так. Могу ли я продолжить?
 — Прошу, Марк. Мы все просим тебя. Лука, ну, перестань! Марк, пожалуйста!
 — Вот, ознакомьтесь:
 
«Уходит ночь. Янтарным рогом
Сияет месяц. За порогом
В служебном рвении убогом
Не дремлет стража нипочём…
Судья, в своём решенье строгом
Ты обложил меня налогом,
Последним, Господи, налогом –
Он будет взыскан палачом…

Шатаясь по земным дорогам,
Я был и дьяволом, и Богом:
То речь держал высоким слогом,
То падал пьяным вдрызг в траву,
Свободу знал, знаком с острогом,
Жил в замке, ночевал под стогом…
Пришёл конец земным тревогам! –
Пишу последнюю главу…

Судьба! Ты под любым предлогом
Мне досаждала: злобным догом
Терзала нищета! Подлогом
Попы пытались с толку сбить!
И всё ж — клянусь пером и грогом –
Я жив! Стихи тому залогом!
Не вам, скопцам и демагогам,
Не вам, не вам меня судить!

Вполне доволен я итогом:
Назло всем козням и облогам
Я славно пожил! Эпилогом
Достойным выглядит петля!
Судья! В своём решенье строгом
Ты наказал меня налогом?
Последним, Господи, налогом…
Прими Вийона, мать-земля!

Пройдя по всем твоим дорогам,
Я проклят дьяволом и Богом!
Весёлый вой висит над логом:
Собаки труп мой рвут во рву…
Обжечь бы рот горячим грогом,
И крикнуть тем, кто за порогом:
Мир одарил меня ожогом!
Мне больно — значит, я живу!»
 
 — Братия, братия! Что я вам скажу! Это правда, братия! Распятием Отцовым клянусь!
 — Ну, пошло-поехало…
 — Иоанн! Брат! Погоди… Ты сам вспомни, ты вспомни сам-то!
 — Да что я должен вспоминать?! Что я вспоминать-то должен?!
 — Братия мои… Души моей светочи предвечные.… Да хотя б вы-то…
 — Что скажешь, Матфей?
 — Что скажу? Скажу, Марк, что не вижу повода для беспокойства.
 — А почему бы и тебе вслед за мною не стать человеком, Матфей?
 — Марк!
 — Нет уж, выслушай! Может быть, и есть в словах Иоанна часть истины.
 — Всё! Всё! В словах моих — всё истина!!
 — Иоанн, ты не на Патмосе: тебя все слышат.
 — Да толку-то…
 — Брат мой, как душа твоя…
 — Лука.… Ну, Лука, Лука, Лука же! Ну, налейте ему, что ли.… Ох, нет, не наливайте лучше!
 — А я и сам себе налью! Сердце горит!
 — Ещё чего! Перебьёшься! Дай-ка канюлю сюда! Подальше от греха.… Ишь, повадился!
 — Матфей, слышишь?
 — Что я должен слышать, Марк?
 — Ты слышишь, что Лука сказал?
 — Он сказал: сердце горит.
 — Чьё, Матфей? Чьё сердце горит?
 — Я вижу, Марк, прежде всего, к вящей скорби всех нас, братьев твоих, что у тебя сердце горит. У тебя.
 — Я ж говорю! Быдло! Человечий помёт!
 — Иоанн!
 — Да что б я ещё слово…
 — Марк, у тебя всё?
 — Нет.
 — Что ещё?
 — Вот это:
 
«Кинокадром засвеченным, жалобным криком немым,
Обезумевшим взглядом слепца, что предчувствует муку,
Я прошёл незамеченным по перекрёсткам земным.
Я стоял рядом с вами — но вы мне не подали руку.

Стал я дрожью осиновой и журавлиной строкой,
Непробившимся семенем, нераздышавшейся спорой,
Плыл свечой стеариновой над исхудавшей рукой.
Весь измаялся с вами — а вы мне не стали опорой.

Словно странник — за посохом: истово, прав ли, не прав,
Уступая во всём, даже если бы вы не просили,
По воде, будто посуху, сердце у страха украв,
Я пошёл бы за вами — да вы меня не полюбили.

Да, руки мне не подали, стали опорой другим,
Полюбить не сумели, забыли, как место пустое,
Отвернулись — и предали, чтобы над гробом моим
Умолять о пощаде, прося тишины и покоя…

И теперь, в отдалении от перекрёстков земных,
Содрогаясь от жалости, всё на себя принимая,
Я встаю на колени — и плачу о братьях своих,
Что раскинули ад на земле, отведённой для рая…»
 
 — …
 — Долго будете молчать?
 — Я…  я не… я не могу… прости… простите, братия!
 — Тогда — вдогоночку:
 
«По городу по гороскопу горошиной катиться мне,
Покуда форточка в Европу в российском хлопает окне;

Когда хозяину наскучит сквозняк и непрестанный стук,
Он жить без воздуха научит жильцов, отбившихся от рук,

А тех, кто видит униженье души в удушье вековом,
Определит на поселенье в битком набитый жёлтый дом:

Там возвращается сознанье на круги тёмныя своя,
Там бытие ведёт дознанье с жестокостью небытия,

Там открываются ландшафты таких Колхид с высот строки,
Что каждый метит в аргонавты, хотя намечен в дураки;

Там мозг московского клошара электрошок во сне сосёт,
Там хриплый окрик санитара двух толкований не несёт;

Там, втихаря кося под психа, на всех похожим стану я –
И поведу хитро и тихо пророчество, как Илия,

О том, что рухнут стены эти, которым как бы нет конца,
О том, что все мы — Божьи дети, на миг забывшие отца;

О том, что вождь за всё ответит, о том, что на исходе дня
Старик Державин всех заметит — за исключением меня…

Так, осторожно, тише мыши, я тайный поведу обход,
Но некто шёпот мой услышит — и санитару донесёт;

И, полотенцами обвязан, забьюсь неистово, как тать,
Как будто выплясать обязан всё, что обязан был сказать,

И, вдруг, затихну, взят от мира, уже из голубых долин
Следя, как врач с лицом сатира в шприц набирает инсулин…»

 — …
 — Иоанн?
 — Что? Что «Иоанн»?
 — Ясно. Матфей?
 — Могу ли я…  ещё раз?…  
 — Так, уже неплохо. Матфей, это ещё не всё.
 — Минуту, брат мой. Иоанн?
 — Да пусть уж все тексты…
 — Спасибо. Лука, ты?
 — Отец мой.… Как сладко…
 — Марк?
 — Теперь — это:
 
«Жизнь покажется бесконечной,
А по правде — оно не так,
И порой обступает мрак,
Будто ты уже — на конечной,
И кондуктор берёт билет
Из твоих занемевших пальцев,
И семейка клочков-скитальцев
Вылетает в окно, на свет…

Жизнь покажется сумасбродкой,
А на деле — она права,
И ложится у ног трава,
Исполосованная плёткой,
Это ветер даёт маяк,
Намекая на то, что будет:
Погоди, и тебя убудет,
Так убудет — не знаешь, как…

Жизнь покажется — вот и дремлешь,
А проснёшься — и жизнь прошла,
И торчит из угла игла,
И её острию не внемлешь,
Всё остришь: проскользнём бочком,
Всё надеешься: обойдётся…
А проснёшься — и спать неймётся,
И на сердце — петля с крючком:

«Дверь закрыта!» — Стучись, бедняга…
«Дверь закрыта!» — Сезам, открой…
«Дверь закрыта!» — И мрак порой
Зашипит, как в огне — бумага,

И покажется: жизнь была,
Да разъехалась по прорехам –
И кондуктор зайдётся смехом…
И кольнёт из угла игла…»
 
 — А вот за это…
 — Ты пальцем-то не стучи. Не постукивай пальчиком-то. Здесь тебе не Покои Хранителя Веры. Здесь Фомы нет.
 — Постойте. Пождите вы оба, Марк, Иоанн, Истиной заклинаю…
 — Матфей, я хочу…
 — Говори, Лука. Спокойно говори!
 — Матфей.… И вы, братия мои.… Это сказано по Закону Любви.
 — Лука!
 — Истинно говорю: неподсуден.
 — Лука!!
 — И ещё раз скажу: неподсуден.
 — Лука! Лука! Лука!!! — остановись!
 — Вторично прошу тебя, Иоанн…
 — Иоанн, и правда…
 — Матфей! Только ради тебя!
 — Ты повторяешься.
 — Марк, я ухожу!
 — Нет, Иоанн, ты не уйдёшь никуда.
 — Я?
 — Ты.
 — Я? Не уйду?! Х-х-х-ха!!
 — Никто из вас не уйдёт отсюда, пока вы не дадите мне спасти вас.
 — А?
 — Марк?
 — Что ты… Что ты…
 — Всем вам троим клянусь каждой из Страстей Отцовых: никто из вас не покинет эти покои, пока я не выполню долг свой.
 — Марк…
 — Да кто ты?! Да что ты себе вообразил, а?!
 — Молчите все. Матфей, Всю твою мудрость призываю!
 — Сколько там ещё пергаментов, Марк?
 — Два.
 — Два?
 — Два.
 — И ты отпустишь нас?
 — Нет.
 — Нет?!
 — Нет.
 — Почему?
 — Вы сами не уйдёте.
 — Кто?! Я?! Да я. … Да хоть в Гашшарву!
 — Ай! Ай, брат мой!
 — Лука, замолчи! Я — хоть во тьму!!
 — Иоанн! Иоанн! Слезами Матери Отца нашего!
 — Замолчи, поп!
 — Отпустить тебя во тьму?
 — Марк!
 — Марк!!
 — Ещё раз вопрошаю тебя, брат мой: отпустить тебя во тьму?
 — Да анафема на вас на всех!
 — А-а-а-а! А-а-а-а-а-а!
 — Лука, не ори! Не ори, нимбоносец пархатый!
 — Иоанн!
 — Матфей…
 — Знаю, только ради меня, да?
 — Всё. Молчу. Хоть вас самих пусть распнут. Всё.
 — О-о-о-о… о-о-о-о… О-о-о-о-ой-й-й-й.…  Не слушай его, Возлюбленный Отче…
 — Марк, прошу, что там дальше?
 — Пожалуйста. Полюбуйтесь:
 
«Полдень июньский — а солнце заходит.
Дым пропитал золотую парчу.
Мудрый палач от костра не отходит –
Вот и послушен костёр палачу…
Скрипнет душа потаённою дверцей,
Ведьма немая под пыткой вскричит…
Пепел Клааса стучит в моё сердце –
Кажется пеплу, что сердце стучит…

В небе вечернем звезда каменеет,
Вкрадчивым смрадом несёт от земли, —
Это не вера в душе пламенеет,
Это не душу за веру сожгли;
Не распинает толпа иноверца,
Не пулемёт в Бабьем Яре ворчит —
Пепел Клааса стучит в моё сердце —
Кажется сердцу, что пепел стучит…

Утро встаёт — и на запад уходит.
Стражник ушёл с головой в воротник…
Злоба косою на камень находит,
Если простит палача еретик;
Ненависть соль запекает на перце —
Делай, что должно, как заведено.
Пепел Клааса, стучи в моё сердце,
Чтобы себя услыхало оно…
 
 — Можно сразу второй? Матфей?
 — Да.
 — Лука?
 — Ох… ох… Марк, огонь, в ночи летящий…  Сердце… Сердце горит… горит!!!
 — Иоанн?
 — Ну… пусть…
 — Прошу:
 
«Катит воды Эльба-река,
Катит воды издалека,
Катит быстро, как свысока,
Как из поднебесья,
И лежу я на берегу,
И никак я встать не могу,
Ведь повален был на бегу
Пулей-дурой здесь я…

Ох, уж лучше б штык-молодец
Положил тогда мне конец:
Немец — он не робкий боец,
Силой ломит силу,
А полечь от капли свинца,
Вражьего не видя лица –
Что сойти с родного крыльца
Прямиком в могилу…

По студёной Эльбе-реке
За волной волна, налегке,
Ручейками вен по руке
Утекают годы,
Я считать их бросил давно:
Толку в этом нет, всё равно,
Раз уж было мне суждено
Выпасть из колоды…

Сколько ж нас, шестёрок «бубей»,
Вроде бы, таких же людей,
Как и те, кто званьем главней,
Полегло по кругу?
Родина ли мать позвала,
Или воля Божья была,
Или просто дрался со зла –
Все родня друг другу…

Ради чьей свободы такой
Повели нас всех на убой –
Да и погубили гурьбой,
Как забавы ради?
Им, князьям, какая печаль?
Им бы, взять — попасть на медаль,
А людей им вовсе не жаль:
Право слово, бляди!…

Блещет сталью Эльба-река,
Той, что, знает, ищет виска,
А найдёт — и где ты, тоска,
От письма зазнобы?
И противотанковый ров
Примет и своих, и врагов:
Ни тебе обид, ни долгов,
Ни любви, ни злобы…

Я ещё чуток полежу,
Облакам себя покажу,
Вглубь сырой земли погляжу:
Нет ли где покою?
Коли не найду — улечу:
Оставаться здесь не хочу,
Где бугром могильным торчу
Над чужой рекою…

Эх, лежал бы я, не тужил,
В том краю, где вырос и жил,
Где натужно рвался из жил,
Обливался потом…
Посели ж меня, ветерок,
Там, где перекрёсток дорог –
Будто поминальный листок
Безымянным ротам…»
 
 — О! Это по-нашему!
 — О чём ты, брат?
 — Да там слово.… Это…
 — Отец  Наш… Иоанн, когда ты очнёшься?
 — Да никогда!
 — Оно и видно.
 — Ну, и хорошо, что видно!
 — Так, оставим это… Лука?
 — Что ж, братия, укрепимся сердцем… Марк прав.
 — Чего? Чего?!
 — Иоанн, прошу…
 — Да клянусь каждым гвоздём…
 — Иоанн!
 — Ну, всё, всё, всё!
 — Матфей, я хотел бы…
 — Марк, ты прав только в одном: увы, это очень серьёзно.
 — Это? О, нет, Брат мой. Это — ещё не серьёзно.
 — А всё остальное?
 — Кажется, кто-то хотел уйти?
 — Да я теперь вообще никогда не уйду! Я вас всех заставлю теперь тут весь континуум свернуть!!
 — Иоанн, эдак невозможно.
 — Брат мой, око жизни моей…
 — Матфей…
 — Марк, сколько времени займёт полное проникновение в весь материал?
 — Да о чём ты, брат мой! Ну, вот.…  Сначала только молитва его… Благодарственная… Дальше — большой прозаический кусок.… Всё, что написано и подлежит, на мой взгляд, немедленному изъятию…
 — Молитва? Благодарение?!
 — Ну, да, Лука, вот… здесь:
 
Печальный комар-муэдзин
Намаз сотворяет над ухом…
О, Господи, я не один!
Не падаю духом…

Далёкий дрожит огонёк,
Восходит над миром Венера…
О, Боже, я не одинок.
Тверда моя вера.

И, как бы я ни был убог,
Запомню — не выбьешь острогом! –
Что смерть — это только предлог,
Чтоб свидеться с Богом…

В свой час я приду, блудный сын,
Поплачем — и станем дивиться
Тому, как комар-муэдзин
Не дал удавиться…

А что до Венеры, она —
Случайность: бывает такое,
Покуда стоишь у окна
Под подлой петлёю…
 
 — А! А-а-а-а…  А-а-а-а-а-а-а…
 — Да, это…
 — Подожди, Иоанн. Подожди. Ты тоже хорош тут: то — в крик, то —   в слёзы…  Марк, мы готовы к внедрению материала.
 — Готовы? Внедряю.
 — …
 — …
 — …
 — Клянусь всем Предвечным…
 — Да что ж это, Иоанн… Право…
 — Матфей… а? вот это… а? и вот…  и вот…  А? А? А?
 — Так. Выслушайте меня…
 — Марк, почему прежде…
 — Прежде? Матфей! Почему прежде?!…
 — Нет… да… Лука, ради всего святого…
 — Что делать со всем этим?
 — Я знаю.
 — Марк, ты знаешь?
 — Знаю.
 — Да и я знаю! Пару квазифотонов…
 — Иоанн!
 — А что?! Сейчас вы литургировать тут начнёте! А поле-то наверняка скручено! Скручено поле-то?!
 — Матфей, Иоанн прав!
 — Подожди. Какой уровень?
 — Пока средний. Но мы — на грани.
 — Братия, Фома, Фома, братия…
 — Ну, началось!
 — Да что ты, брат? Я разве что? Любовь моя — вечно с вами!
 — Знаем, ребе, не рыдай… Марк, я вот что думаю…
 — Иоанн, прости — я должен покаяться… Матфей… Лука…
 — Что?
 — В чём?!
 —Я сам принял меры.
 — Марк!
 — Матфей, я услышал её мольбу…
 — Ты… Ты… Ты вызвал? Вызвал её?
 — Вызвал. И не только её.
 — А ещё кого?
 — Дай я тебя обниму, брат!!
 — Иоанн, да будет воля Отца над тобою… Марк, я повторяю свой вопрос: кого ещё вызвал ты из Мрака?
 — Всё, всё, Матфей.… Нет, каков, а?!
 — Иоанн…
 — Матфей, я уберёгся…
 — Ты убеждён?
 — Ну, в чём я могу быть убеждён…
 — Да пусть! Да что нам!! Да мы всех…
 — Иоанн, я серьёзно начинаю беспокоиться за тебя!
 — За меня?! Ты на себя посмотри! Кто опять во Мрак за девками посылал?!
 — Братия, братия, каждым стоном Отца нашего молю, братия, преклоним колена для согласной молитвы! Все, все мы — во грехе неискупляемом, братия! Так хоть сей момент, пред ликом смертной угрозы…
 — Ну, опять мулла завыл свои намазы…
 — Брат мой, око моё пресветлое, молю тебя!
 — Погоди, Лука.… Да поднимись ты с колен, честное слово! Сядь.… Так, давай теперь спокойно… Спокойно!
 — Вот именно, Матфей. Спокойно!
 — Марк, продолжай!
 — Дай ему, Марк, по полной!
 — Иоанн! Клянусь: ещё одно слово…
 — Не пугай! Я Зверя видел! Так что, тебя-то уж, как-нибудь…
 — Я вижу, что я напрасно начал эту беседу.
 — Братия, если вам радостно будет слышать замиряющее слово Любви…
 — А что, даос обрезанный, это — мысль!
 — Хорошо, Лука, скажи нам.… Иначе ничего не получится, я вижу…
 — Истинно говорю вам, нет большей любви, как если кто положит душу свою за братий своих!
 — …
 — Так. Всё?
 — Всё.
 — Иоанн?
 — Да я уже давно молчу.
 — Марк, продолжай же!
 — Да, собственно, что говорить…
 — Да, в облике старца ты куда красноречивее!
 — Ты тоже сейчас на вероборца не шибко похож! Матфей, ну, скажи ты ему!
 —Я не скажу более ни слова.
 — И я. Клянусь Ангелом седьмым!
 — А я, братия, от любви к вам аж задыхаюсь, вот верите, нет ли!
 — Раз задыхаешься, значит, молчать будешь. Итак…
 — Итак, обрисовываю ситуацию. Текст, внедрённый мною в каждого из вас, представляется мне абсолютно опасным. Считаю, что он ни под каким видом не должен попасть в лапы ни одной из этих двуногих свиней. В противном случае неизбежна тотальная адекватная ответная деструкция. Кстати, он и здесь угадал… и с модулями, и с левшой-Богородицей, и с вращающимся крестом, сами видите. Что же до визуализации Апокалипсиса и до методики эниологического анализа, выводящей на проблему предназначения, то эти узлы, вообще, на мой взгляд, делают весь его медикаментозный, хорошо организованный бред, весь этот его стихотворный морок не более, чем хорошо продуманной маскировкой разгерметизации Знания. Да… Ладно, продолжаю. Значит, деструкция наверняка примет характер цепной реакции. Результат — лавина гнева. Результат…
 — Не надо…
 — Да, я полагаю, здесь всё ясно. Далее. Возникает вопрос: что делать? Точечная деструкция бессмысленна: текст известен многим.
 — А как вообще это произошло?! Где были-то все, а?! Где Слуги эти хреновы! где этот Фома, колесуй его Калигула!
 — Иоанн, мы попусту тратим время. Ничего нельзя сделать. Квантовая телепортация — универсальный механизм.
 — Да знаю я!
 — Иоанн…
 — Брат мой!
 — Всё, Матфей, всё, Лука, всё, всё, всё…
 — … значит, остаётся одно…
 — Но ведь это…
 — Невозможно и немыслимо, знаю. По Беллу, по постоянной Планка…
 — И что же?
 — Прикрытие.
 — А?
 — Что? Что?! Ещё… ещё раз, Марк…
 — Ты… шутишь?
 — Марк! Марк! Дай я тебя обниму!!
 — Погоди обниматься, Лука! Погоди. В том-то и дело. Мне нужна Твоя Любовь. Матфей, мне необходима Твоя Мудрость. Иоанн, я бессилен без Твоей Веры.
 — Да брат.… Да рухни на нас на всех Голгофа! Да кол нам осиновый…
 — Да, да, знаю. Знаю — и молю вас о помощи!
 — Марк, но кто именно прикроет?…
 — Она.
 — А! Она!!
 — Именно. Она прикроет Любовью своей грех наш…
 — А…
 — Не переживай, Лука видел!
 — Свидетельствую, братия! Миг прихода её высветлил бездну Антареса!
 — Ого!
 — А … когда?
 — Вчера. Позавчера. Месяц назад. Мы опаздываем — и опаздываем страшно!
 — Что она просит?
 — А ты как думаешь, Матфей?
 — Да что тут.… Да о чём тут!
 — Его?
 — Его, да?!
 — А то!!
 — Его. Да.
 — Посох Отца моего! Я даже завидую…
 — Берегись, Иоанн, — человеком станешь!
 — Не, мне это не грозит: я сам себя в гробу видал!
 — А кто выведет ублюдка?
 — Вот. Вот, Иоанн. Этот вопрос заставил меня пойти ещё дальше.
 — Марк, ты нас всех погубишь!
 — Это не исключено, Матфей.
 — Братия мои, Зачатием Непорочным клянусь, Любовь моя…
 — Лука, да что тут Любовь Твоя… Тут драться надо!
 — Да, Иоанн, я тоже так думал…
 — Думал?
 — Именно. Думал. А теперь не думаю.
 — Марк…
 — Матфей, я рассудил просто. Средний Уровень Мрака, так?
 — Опять Средний?!
 — Да тут всё одно к одному, как в колоде…
 — Средний? Похоже…
 — Да точно Средний! Первый мелковат: кто там, Кровь Отца моего…  Шваль одна да эти… ну, сами знаете…
 — А Третий-то, братия, Третий — невозвратен!
 — Верно, Лука. Невозвратен.
 — Ну, и… ?
 — Да что там… Я знаю, кто его выведет. Вот, смотрите… Внедряю формуляр… Видите? Видите?
 — Ой! Ой! Ой-ой!
 — Лука, погоди ойкать, ты посмотри компетенцию-то!
 — Ай! Ай!!
 — Во! Нормально! Не, я натурально девятым кругом клянусь!!
 — Иоанн, думаешь…
 — Да ты что, Матфей! Да этот-то — наш!
 — Имя-то! Имя!
 — Да уж, имечко…
 — А кто ещё, Матфей?
 — Да Марк… не знаю.
 — Матфей, слушай. Поздно. Всё.
 — А как же…
 — Да то-то и оно! Я дальше тоже просто рассудил: кто там, в Среднем?…
 — Известно, кто! Уроды, четвертуй меня дьявол!
 — Иоанн, брат! Как вымолвил ты…
 — Ну, отмолишь меня Любовью Твоей, не впервой, небось…
 — Ой, нет.… Такое… тако-о-о-ое!
 — Да не ной ты!
 — Не Ной я. Не Сим, не Хам, не Иафет…
 — Лука!!
 — Да что я!? Господи…
 — И что, Марк? Продолжай, молю!
 — Матфей, ну, вот, ты сам подумай.… Ну, кого я к уродам пошлю, а? Как мыслишь?
 — Да ты… Да кого же ты?!
 — Ой! Ой!! А-а-а-а-а-а-а!! Архангелы… Бесы адовы… Ой, держите меня-а-а-а-а-а-а-!!!! Ой, лопну я!!! Гы-ы-ы-ы-ыахррр!!!!!!!! Марк… Марк… убил!
 — Да что ты ржёшь?! Что ты регочешь-то??!!
 — Ох, Матфей! Мудрость Твоя… Где ж она, мудрость-то твоя! А-ха- ха- ха- ха- ха- ха-!!!
 — Их-х-х-х… хи-хи-хи-хи-их-х-х-х…
 — Ты-то, Пастырь Любви Вселенской?! Что смешного-то?!
 — Матфей, брат мой, дыхание Духа моего… Не могу… Грешен…  До слёз…
 — Марк! Марк!
 — Матфей, Адонис — лучшая кандидатура, уверяю тебя!
 — Да он погубит нас всех!!
 — Непременно. Более того, я уверен, что он уже всех нас погубил.
 — То есть?
 — Ну, естественно, Фома его возьмёт. Легко.
 — Так это же.… Хватит корчиться, идиоты!!
 — Это — наше спасение, Матфей.
 — Ты болен, Марк…
 — Напротив. Здоров как никогда.
 — Марк… не, я в деструкцию уйду… Ты ему скажи… ох… ох… ой, Мадонна Хиросимская…  Он же не знает, Марк!!
 — Х-х-х-х-хи… и-и-и-и-иххххххх…
 — Да что вы… Да о чём вы??!!
 — Матфей?! Ты не знаешь?!
 — Дождь серный Содома и Гоморры на всех нас…  Что я должен знать?!
 — Видишь ли, Матфей…
 — Мар… хррррррр… охгкмхр…  Марк, дай я ему сам скажу!
 — Нет уж, у нас Лука отвечает за Любовь, пусть Лука и отдувается!
 — Стойте… Марк, подожди…  Ты намекаешь… Вы намекаете…
 — Ну, да, Матфей! Да — и давно. Фома влюблён в Адониса. Смертно.
 — И ты полагаешь…
 — Ну, конечно, не Вечность — да продлится звук этого слова! — но какое-то время у нас есть.
 — Так.…  Так.…  Так…
 — Лука, прошу, открой все кингстоны!
 — Да уж, братия мои кровные, поберегитесь… ох… сами-то, сами… в себя-то… в себя-то… сами… не … ох… не влюбитесь.… Ох, пойду я…  дам шороху.… По зонам… по зонам… по эрогенным.… Ой, Фома! Всю шкурку… х-х-х-хи-и-и-и-и… и-их-х-х-х-х-х…  Шкурку-то всю не сдери с конца! Ой, мой грех.… Ой! Праотцы-святители!
 — Иоанн…
 — Да уж как-нибудь.…  За Ангелочками своими следи… Стражи — моё дело!
 — Матфей, тебя прошу…
 — Марк… Марк.… Затеял ты…
 — Отступишься?
 — Нет. Обещаю: во всё проникнешь. Во всё. Ибо сам я в тебя проникну…
 — Иоанн, Лука — дайте, обниму.… Спасибо, братья!
 — Прощай, брат!
 — Воля Отцова с тобой, брат!
 — И ты береги себя…
 — Да уж…
 — Ну, и мне пора…
 — Матфей, постой…
 — Марк?
 — Напоследок. Чтоб ты не думал.… Смотри:
 
 «Сиреневые холода, черёмуховые морозы и заморозки в злую ночь цветения дубовых рощ –
 Темна российская вода, напоминающая слёзы и утекающая прочь, как нерастраченная мощь…
 Ты сам не ведаешь, зачем тебя заставили родиться на этой выжженной земле, насквозь промёрзшей, до костей,
 Но ты завидуешь не тем, чья участь — кукольная Ницца, а тем, в концлагерной золе спокойно ждущим новостей…
 Они дождутся: грянет день, рванёт запаянную колбу, надежда превратится в пар, любовь и веру прихватив,
 И упадёт на Солнце тень, и, хлопнув зло ладонью по лбу, Господь решит, что слишком стар, чтоб новый написать мотив…
 Тогда, средь стылой пустоты расставив косяки косые, над мириадами могил тараня небо, как броню,
 Крестом последним встанешь ты, моя картавая Россия — Потоп тебя не погубил, так где уж справиться огню…
 Сиреневые холода, черёмуховые морозы и заморозки под цветы на ветках вековых дубов –
 Вся это русская беда, не изливаемая в слёзы, дойдёт до звёздной высоты мольбами безутешных вдов!
 Ничто не ново на земле, ничто не ново под землёю: добро, рождающее зло, приговорённое любить…
 А те, в концлагерной золе, что стала русскою золою — вот им одним и повезло: евреи, что там говорить…»
 
 — …
 — Марк, что ж ты прежде-то…
 — Прежде, Матфей? Прежде?!…
 — Да. Всё. Прощай.
 — Прощай. Да святится имя Отца нашего…
 — Воистину…
 — Аминь…
 
 3
 
Эту песню начну с начала,
Хоть и тянет с конца начать…
Что-то к ночи мне худо стало —
Вот и лёг я пораньше спать…

Лёг пораньше и провалился
В тот провал, что зовётся сном,
И увидел, как вновь родился
Мир, в котором мы все живём:

Небо низко. Земля горбата.
Воздух едок. Вода горька.
Люди морщатся виновато
Или морщатся свысока.

Речи тише. Дыханье реже.
Пошлость в вечность берёт билет.
А ворюги — они всё те же…
А святые — их вовсе нет…

И над всем, как пахан в притоне,
Где пропитана кровью тьма,
Белый карлик сидит на троне,
Бледный-бледный, как смерть сама…

Не глаза у него — свинчатки,
Не улыбка, а мука скул,
И печатают опечатки
Губки губ под неясный гул,

Челядь злая стучит в орлянку,
И у всех, даже кто привык,
Челюсть нижняя бьёт морзянку,
Так, что к верхней присох язык…

То-то карлик в тиши шурует,
То-то всех приручил, глумясь:
Кто молчит, тот в верхах жирует,
Кто при голосе — втоптан в грязь!

И ему, как по уговору,
За поклоном кладут поклон
Все, в ком я находил опору,
Все, в кого я был так влюблён!

И, отчаявшись встретить разум
Там, где разум беде сродни,
Я от слов отказался разом,
Так же, как от меня — они!

То отшельником, то изгоем,
То разведчиком, то бойцом,
То лишённым ковчега Ноем,
То забывшим детей отцом,

Забулдыгой, бродягой, бардом,
Лицедеем, шутом, врачом,
Бессребреником, бастардом,
Босяком, бобылём, бичом

Я прошёл по своим галерам,
Мучась в узах незримых пут:
Трудно вырасти Гулливером
Там, где царствует лилипут!

Так бродил я во сне жестоком
По убогим проулкам зла –
Только смерть меня ненароком
Неживого уже нашла,

Будто отжил я иноверцем,
Будто отчий обрёл порог –
И проснулся я с лёгким сердцем,
Там, где с сердцем тяжёлым лёг:

Перемелем и это тоже,
Слава Богу, не в первый раз —

И мороз пробежал по коже…
Впрочем, это — другой рассказ…
 
 Фома хмыкнул, отшвырнул пергамент, давно погасшую сигару резиновыми губами перекатил из одного угла кривого рта в другой, почесал плоскую бритую щёку под белой скулой…
 Думать тут не о чем. Развести по полной маме — да и дело с концом.
 Его, видать, и сплавили уже.
 У них не залежится — молодцы, ребята. Работают дружно и справно.
 Выплюнул сигару в мусорную корзину, поморщился.
 Лихоманка их всех побери, разучились с табаком обращаться!
 Это — сигара?
 Срань овечья!
 Уроды, бля…
 Ну да я ведь и сам урод — и что теперь?
 Сложён, вроде, ладно. Ну, невысок. Ну, лысоват. Ну, белёсый. Глаза водянистые, мутные, с широкими зрачками.
 Но так, вообще-то, я ничего себе пацан, крепкий… Плечи… Мускулатура… Туда-сюда…
 И то сказать, сколько лет в японской борьбе.
 Но кто внимательный — он всё видит и слышит; его сексуальной походкой не проведёшь, нет!
 Улыбаться не умею: хочу улыбнуться — зубы скалю.
 Шутки вот у меня дурацкие. Я что — дурак?
 А как ещё быть-то могло?
 Родись-ка у папы-сантехника и мамы-поварихи в вонючей утробе проходного двора стольного града Говножопинска.
 Пошатайся-ка со шпаной по помойкам.
 Пополучай по сусалам от кого ни попадя, поскольку ростиком с вершок!
 А ненависть-то да зависть с гордыней — их куда девать?
 Замаливать, что ли?
 Давай, замаливай. Не замолишь… молилка-то ещё когда вырастет…
 Может, таланты какие у тебя имеются?
 Слух абсолютный? Дар поэтический? Руки, может, к башке приделаны? Или, не ровён час, родился ты на свет Божий мольбертом вперёд?
 Ты посмотри на себя в зеркало — не Ломоносов ты, часом?
 Да нет… не катит что-то… не Ломоносов…
 Кстати, о носе.
 Вот нос у тебя на хоботок похож… Мягкий. Вёрткий. Длинный, с подныром. Подвижный. Ноздри живые — аж «семь-сорок» приплясывают…
 Так не вынюхивать ли — твой удел?! Попробуй!
 Что именно нюхать — это не вопрос, между прочим…
 Вот он, под боком, в двух шагах — Гранитный Дом. Серый. Внушительный чрезвычайно. И люди из него выходят и в машины хорошие садятся…
 А что за люди-то?
 Да такие же, как ты, люди: о двух ногах. И рыла у них — вполне свиные. Только холёные…
 А что эти люди делают?
 А Родину от врагов спасают.
 Какую такую Родину?
 От каких таких врагов?
 Да одна у нас у всех Родина: пока живы — земля, как помрём — небо…
 А пока Родина есть — враги найдутся.
 Хорошее дело — Родину спасать!
 Глядишь, и сам спасёшься.
 Сыск, он чем славен? Он учит на своих смотреть, а за чужими приглядывать.
 Свои — это свои; это — святое.
 Чужие — они все, в общем, на одно лицо… Они, чужие, все один к одному: мразь сатанинская, болотные пузыри, пыль могильная, барачное сметьё…
 Как там — любовь, голод и страх смерти?
 Во-во, и я о том же…
 Чужим -то — им что надо?
 Выпить-закусить, по «помидоры» засадить — да и вся недолга…
 А своим — больше надо. Свои должны из шкуры вон вылезти, а за выпивон-закусон и поебон этот души чужих прикупить. По дешёвке.
 Свои это знают. Чужие — и не догадываются.
 Поэтому свои над чужими завсегда власть имели, имеют и иметь будут!
 И ни один чужой супротив своего и минуты не устоит, бля буду!
 Уж какой ты там герой ни будь, а живую иглу раскалённую под крайнюю плоть получишь — расскажешь и то, чего не было, а не то, что правду всю выложишь вместе с маткой!
 Да что там игла…
 Ты под лампой сидел хоть раз?
 На «добрый-злой» тебя брали?
 Намекали про дочку?
 СИЗО-ШИЗО показывали?
 Все храбрецы, пока сыто жрут да мягко спят.
 А отними у тебя что, да или хоть прикрикни.… Не заметишь, как на говно изойдёшь.
 А можно и вежливо, кто спорит?
 Бить людей — дело последнее. Неэкологично это.
 Людей грамотно разводить надо. Тогда они сами друг друга мочить начнут, а ты их разнимать будешь. Осторожно и бережно, но — решительно. С мягкой укоризненной улыбкой.
 Что ж это вы, мол, собратья?
 Где, мол, ваш категорический императив?!
 Вот это — искусство.
 Это уметь надо.
 Этому учиться следует — долго, прилежно, упорно.
 В сыске и учат. Всему. Учат, к примеру, обаятельным быть. Пахнуть хорошо. Манеры блюсти. Заставляют умные книжки по психологии читать. Между строк.
 Быть дураком — это не страшно; страшно дураком выглядеть.
 Говори правильные слова — будешь знать прикуп!
 А будешь знать прикуп — кого — вскроешь, кого — полоснёшь, кого — аккуратно по долькам… кружочками… квадратиками… ромбиками…  соломкой…
 Но главный консервный нож сыскаря — взгляд.
 Я тебе словесным елеем всю башку оболью — не расчешешься!
 На гениальность твою намекну.
 Личное дело твоё пробегу — враз раскушу, на что ты клюёшь, гнида вертячая. Где у тебя слабина, где поджилки твои плавно в сопли переходят…
 Славы хочешь? Денег? На передок слаб? Клюкнуть любишь? Картишки-рулетку привечаешь? Или ты, к примеру, не приведи Боже, жертва идеи какой?
 Не переживай, родной.
 Заброшу я тебе крючочек с опарышем сладеньким аккурат под жаберки.… С пылу-жару опарыш, грех не чавкнуть…
 А когда ты и сам не заметишь, как я тебе ближе отца стану — гляну разок в упор секунды на две в блудливые блескучие дырки твои, и вот весь ты у меня без кальсон и перманента ёрзаешь на жёрдочке и пахнешь нехорошо…
 Так кто здесь — урод?
 Фома широко зевнул.
 Так, переиметь тебя накосо… Что там у нас?
 Развалился в кресле, негромко сказал в потолок:
 — Дежурного Стража ко мне…
 Перед столом, как из пола, вырос истукан чёрного серебра. Молча замер по стойке «смирно».
 — Блядь, вы заебали меня, в натуре, По-людски нельзя в дверь войти?! Постучать и войти?! Нельзя?!
 — Прости, Око Твоё. Ретивость подводит.
 — И не бухайся мне здесь на коленки, ёб твою… Пол пробьёшь! Родосский мрамор, между дрочим!
 — Слушаю, Великий! Виноват…
 — Учишь вас тут, учишь! Казалось бы, элементарные вещи, мля! Никакой эстетики, мля!
 — Прости, Князь Дозора! Тупость наша…
 — Тупость ваша! Делай тут всё за вас… Так, ладно… Да ну сядь же ты, как человек, к столу, стул вот возьми… Ореховый, кстати… Из горного ореха… редчайшей породы… давай, садись! Осторожней только… не смотреть же мне на тебя снизу вверх! Пиздец просто!
 — Благодарю, Великий!
 — Да не ори ты… Отец мой в Вышних.… До чего ж ты страшен, всё-таки, аж тошнит!
 — Работа обязывает.
 — Да знаю. Самого обязывает.…  Как там?…  Ноблесс оближивает, во…  Гы-ы-ы…
 — Гы-ы-ы-ы…
 —Ладно, посмеялись, пальцы веером, жопу в горсть.…  Говори!
 — Всё штатно, Око Твоё!
 — Дозоры бдят?
 — Неизбывно, Великий!
 — Дознания?
 — В ходу. Без эксов. Материалы в работе.
 — Мрак?
 — Достаточно густ, Сердце Истины! Каверны мелки и преходящи.
 — Что снизу?
 — Всё путём. Стук слышен. Инфу гонят.
 — Может, пузырится кто?
 — Не слыхать, Око Твоё. Уровень массы ровен и низок. Полагаю…
 — … Полагаешь, значит? На-ка, вчитайся, полагатель! Читать-то умеешь ещё?
 Фома перекинул с угла на угол стола пергамент.
 Дежурный Страж неловкой рукой в чёрной тяжкой перчатке осторожно придвинул пергамент к себе, чуть склонился к тексту…  По мере чтения он сначала посерел, потом зримо побледнел лицом, вырубленным из единого куска антрацита. Под резным потолком покоев, набухая, зловеще завозилась тишина.
 — Осилил, братец? — ласково спросил Фома, вонзаясь взором в лоб Стража.
 — Око Твоё! — выдохнул Страж.
 — Да моё, как нет! Моё око, без базару! — взвизгнул Фома, вбивая точёные каблуки штиблет в пол под столом и ёрзая в кожаном кресле. — Я сколько вас, блядей, пихать под сраку должен, а? Я как вам в ваши рыла кабаньи совать ещё всё это должен, а? Я вам кто здесь всем?! Это где слыхано, чтобы такое вот!… Мне вот!!… А?!
 Страж издал неясный урчащий рёв и, заводя негритянские белки глаз за надбровные дуги, сполз со стула. Аспидный плащ с капюшоном нелепо полез ему на голову, множась складками…
 — Ты, пидор македонский, мне вот это вот тут не надо!! — заорал Фома, выдернув из-под стола ноги и злобно молотя штиблетами по ботфортам Стража. — А ну-ка, встал быстро, падла помойная! Я кому сказал, бля, быстро встал по стойке, сучёныш!!
 Воя, дёргаясь и хрипя, Страж вырастал под потолок, как телескопическая статуя. Тьма, похожая на копоть, клочьями летела со стен. Бумаги взмыли со стола и закружились стаей летучих мышей. Где-то за стеной, обитой кожей, железом по стеклу заскрежетал ветер. Страж упёрся головой в потолок, пророс его, клокоча кипящей зловонной слюной, и всосался в деревянное кружево, исчезая…
 — Всё, всё!! — хрипло закричал Фома ему вслед, задрав прилизанную голову и виртуозно уворачиваясь от жёлтых ошмётков огненной слизи. — Назад, назад давай, придурок! Слышь, ёб твою!! Садись, давай, назад, не ссы, не трону!
 Хлопок. Свист. Тишина. В покоях мгновенно воцарились первозданный порядок и стерильная чистота.
 Страж сидел на стуле как ни в чём не бывало — читал пергамент. Дочитав, вздёрнул левую бровь, бережно отодвинул пергамент, покачал головой.
 — Друг мой, — Фома всем телом в кресле повернулся к Стражу, положил ладони на стол. — Друг мой, давайте поговорим начистоту!
 — Слушаю вас! — Страж подался вперёд, встретил преданным горящим взором искренний проникновенный взгляд шефа.
 — Мы работаем с вами бок о бок, дорогой мой, не первое — и, я очень надеюсь! — далеко не последнее тысячелетие. Мы всегда находили общий язык. Ваша беззаветная преданность делу охраны Веры Отцовой хорошо известна и мне, и всем сотрудникам Службы. И труды ваши… вернее, наши с вами труды, разумеется, не напрасны. Вы и сами прекрасно знаете, коллега, сколько мы с вами и с вашими доблестными сменщиками пролили чёрной крови всякого отребья, накрепко сцементировав фундамент неколебимой Веры — самой истинной из всех Вер…
 Фома осёкся. Поморщился.
 — Не, херня полная.… Так тоже не пойдёт. Как считаешь?
 — Не пойдёт, командир! — Страж с готовностью замотал головой. По покоям поплыл тяжёлый дух псины.
 Фома опять поморщился. Выбрался из-за стола. Ныряющей походкой самбиста прошёлся туда-сюда.
 — Совсем, блядь, я тут с вами застоялся! Всю форму растерял. Ни пугнуть, ни подластиться не умею.
 — Ты, вождь, чего сказать-то хочешь? — сочувственно спросил Страж. — Ты смысл спродуцируй. Может, я чего подскажу?
 — Смысл, смысл, — раздражённо пробурчал Фома. — Какой тут, в жопу, смысл, грудь колесом, яйца катышком! Вот, давно уже инфа валяется, а чё с ней делать, ума не приложу! Вроде, оскорбительно… Слова обидные: карлик-хуярлик… Лилипуты-Гулливеры.… Изгиляется, подпиздыш хренов!
 Страж сделал строгое лицо, снова потянул к себе пергамент.
 — Да брось ты, на хер, — отмахнулся Фома, — я и сам-то не разберу там ничего толком! Куда уж тебе!
 — А кто инфу-то гонит, босс? — озабочено спросил Страж.
 — Да кто гонит, того уж нет, — отозвался Фома, снова усаживаясь в своё любимое кресло. Кресло было специально сделано так, чтобы сидящий в нём выглядел высоким и плотным. — Он там у них в шарашке одной вертухаил помалу, охранником калымил, третьим по смене, как следует из его формуляра. Ну, видать, кой-чего нахватался.… Втёрся, конкретно, в друганы писаке этому, залез ему под ноготь, поблажки всякие мелкие делал.… Порылся, опять же, нехило в погребе ихнем, вот, нарыл текстик этот гнилой, телепортировал нам, как учили, видать, думал, что мы ему в ответ трёхлитровую банку халвы зелёной зашлём. А начальнички ему девять грамм заслали! Дождался награды, таракан, бляха муха, нюхнул дихлофосу! И в чём весь прикол, извлечь его не представляется возможным: тела-то нет нигде, сожгли, небось.… А сам знаешь: нет тела — нет дела!
 — А за что девять грамм-то? — осторожно подал голос Страж.
 — А я знаю?! — завёлся Фома с полоборота. — Мне это всё откуда знать?! Это ты должен мне сказать, за что у нас агента ёбнули!! Дармоеды, блядь! Я, что ли, всё это читать должен? Это ты и подельники твои, братва эта вся твоя мохнорылая, читать должны! Только и умеете, что очко в подвале подследственному порвать, как грелку, да ногти с зубами ему местами поменять! Виртуозы, блядь!
 — Работаем, как учили, — обиженно насупился Страж, — в райских кущах нектар амброзией не закусывали. Мы всё больше с кровью да с дерьмом…
 — Дуру мне не гони! — наседал Фома, — не гони дуру-то! Когда вам надо, вы, небось, одной лаской шпака колите! Да беда-то в том, что надо вам только тогда, когда петух жареный вам в темя захерачит! А поздно уже тогда, просекаешь масть? Поздно! Тема сдохла уже, а вы в неё вникать начинаете!!
 — А, это, — вскинулся Страж — вот о петухах… Он не голубец был, часом?
 — Э? — поперхнулся Фома. — Кто голубец? Ты чё лепишь-то?
 — Да я, вот, это.… Ну, которого кончили-то… Он, может, в папаню шарашился?
 Фома зашёлся в приступе немого бешенства.
 — Да ты чё, в натуре, баклан в кожуре! Ты чё здесь!? При чём тут гомосек-не гомосек?! Это-то тут при чём, а?
 — Да я что хочу сказать-то, хан! — Страж вместе со стулом вплотную приблизился к столу, налёг на него всем телом .– Я, батя, чего думаю-то… Ты погоди пылить, Око Твоё! Ты сам рассуди. Вот втёрся он, шмель этот, писаке твоему, куда надо, то-сё, трёшь-мнёшь, разговоры-пересуды, кофеёк-сигаретка… а баб-то там, в шарашке, поди, и нету, верно? Ну, похватали по-дружески за коленки друг друга, может, хряпнули по сотке втихаря, дело-то холостое, скучное.… Ну, этот, наш-то, цап писаку за его писаку, а у того писака только на мохнатый сейф клюёт… ну, он его и послал на ху… на хутор бабочек ловить, а тот по злобе взял да скоммуниздил стихомудрию эту, да тебе и телепортировал, а ты сгоряча и психанул невместно, брателла, а в поэзисранции-то этой и не про тебя вовсе, там про карлика какого-то, слышь, лидер? Ты чё у нас, карлик, что ли? Да ты, ёб твою, папаня! да ты же…
 — Стой. Молчи.
 Фома сидел в кресле — прямой, как штык. Смотрел холодными стекляшками глаз в упор на притолоку над входной дверью, темнеющей в глубине покоев.
 Дежурному Стражу ничего не надо было повторять. Он снова стоял прямо перед своим повелителем навытяжку, как будто только что явился на зов:
 — Слуга Твой здесь, Око Твоё!
 — Внимай.
 — Внимаю, Господин мой.
 — Инцидент расследовать немедля!
 — Есть!
 — Провести дознание по всей форме!
 — Слушаю!
 — Строго лично. Ответишь головой.
 — Понято!
 — Докладывать вне всякой очереди!
 — Принято!
 — Всех по местам! Мне — форму. Сопровождения не надо. Идём вдвоём. Средний Уровень. Дай знать. Иди.
 — По мановению руки Твоей, Повелитель?
 — Именно. Иди!
 Страж исчез.
 Фома закрыл глаза, откинулся на спинку кресла.
 — Давай поговорим с тобой, — произнёс он спокойно и размеренно. — Здесь нет никого… никого из этих болванов. Что это ещё за фокус — с подменой? Неладное что-то сгущается за спиной, да? Да. И ты не знаешь, откуда пахнет, да? Да. И ты сейчас просто пойдёшь искать, да? Да. Да. Да.
 Фома открыл глаза, встал, посмотрел пристально на стол, заваленный бумагами, потянулся за пергаментом с текстом, взял его, снова впился взором в первые строки.
 «А, так это же — песня! Вот в чём дело, песня! Кто у нас по песням? Кто же у нас певун-то? Запевала-то кто у нас? Так весело, отчаянно шёл к виселице он… в последний раз… в последний пляс.… Угу.… Хм… Ага…»
 Фома усмехнулся, посмотрел зачем-то на потолок. Легко махнул рукой…
 Воздух вокруг него ахнул, свернулся вихрем. Полыхнуло чёрным огнём. Ноги крепко ударили в чугунный пол. Эхо загудело и покатилось вниз.
 Фома стоял в кромешной тьме туннеля Среднего Уровня Мрака. Он знал, что рядом стоит Страж, но видеть его не мог: липкая немая мгла туго облегала лицо, как маска.
 Гермокостюм создавал впечатление наготы и именно поэтому был непревзойдённой формой абсолютной защиты.
 — Факел! — глухо сказал Фома.
 — Есть факел! — гулко ухнуло над ухом.
 Свет одновременно хлынул двумя узкими мощными рукавами из глазниц Фомы и Стража. Туннель, казалось, уходил в бесконечность, но это только казалось.
 — Удивляюсь я себе, друг мой! — сказал Фома, сделав первые шаги. — Всё-таки, никогда я этого не пойму!
 Страж молча шёл рядом, нога в ногу, как приклеенный.
 — Ну почему я решил идти? И почему сейчас? И почему именно сюда?
 — Ты — сердце сыска, Око Твоё, — равнодушно отозвался Страж,– а сыск не ошибается. Никогда.
 — Смешно, — продолжал Фома, шаря пучками света по стенам туннеля. — Одна мразь несусветная тут собралась. Да, ты прав, я снова не ошибся. Шушера Первого Уровня нам не нужна. Третий — невозвратен.
 — Кого мы ищем, Великий? — прогудел Страж над левым ухом.
 — Не кого, а что, — усмехнулся Фома. — Мы ищем то же, что искали, ищем и будем искать всегда: Истину. Ради этих поисков мы и были созданы Тем, кто спрятал Истину от самого себя. Так далеко спрятал, что забыл сам, где она. Все могут ошибаться, потому что все заведомо ищут ложь и взыскуют лжи. Нам ошибаться нельзя. Но ты не бойся: мы и не ошибёмся. Мы просто не умеем ошибаться. Не умеем!
 — Не умеем! — эхом отозвался Страж.
 — Зато что мы умеем, — продолжил Фома, — так это играть в слова. Следи за моей мыслью. И помогай мне: спрашивай, уточняй, сомневайся. Ты помнишь, что наш агент, охранник, телепортировавший нам текст, был третьим по смене?
 — Помню, — ответил Страж.
 — А ты помнишь, что Третий Уровень Мрака невозвратен?
 — Конечно, помню, Великий!
 — А теперь скажи мне: почему мы не можем найти тело агента?
 Страж встал, как вкопанный.
 Фома размерено шёл дальше, как будто не заметив этого.
 — Князь мой, — прошелестел Страж, — он опять был рядом.
 — Да ты не переживай, не такое распутывали. Стало быть, логично предположить, что за своё деяние охранник — назовём его ТРЕТЬИМ — был отправлен в Третий Уровень Мрака как преступник, не подлежащий прощению.
 Страж оглушенно молчал.
 — А кто у нас не подлежит прощению? — продолжал Фома. — Что уж такого сделал раб Божий? Ну, предал ближнего своего.… Эка невидаль! Ведь не Отца нашего он продал, на самом деле, не Архангелов Его Непорочных! Заложил какого-то писаку-блудодея, и всего-то!
 — И всего-то, — глухо повторил Страж.
 — Ан нет, вон куда загнали двуногого! Не говорит ли тяжесть кары в данном случае не столько о важности личности жертвы преступления, сколько о важности места преступления? Как считаешь, Хранитель Веры? Может, в данном случае место действия важнее образа действия, э?
 — Великий, я немедленно…
 — Немедленно не получится. Немедленно мы другим займёмся. Но об этой «шарашке», где беззаветно трудился на общее благо и где канул в Лету наш дорогой безымянный друг, ты мне докладец подробнейший завтра же!
 — Будет исполнено, Хозяин!
 — Да будет-то будет, — Фома остановился и начал оглядываться по сторонам, шаря пучками света по закоулкам туннеля и как бы пребывая в нерешительности, — никто и не сомневается, что будет. А вот интересно мне, что было…
 — Было? — переспросил Страж.
 — Ага! Что было в твоей дурацкой башке, когда ты решил завести меня сюда?
 Даже не глядя на Стража, Фома всем телом ощутил волну смертного ужаса, захлестнувшую его спутника с ног о головы.
 — Я?! Я?! Я?! — захрипел Страж.
 — Тебя что, заело, что ли? — насмешливо спросил Фома, по-прежнему не глядя на Стража. — Ты решил мульку прогнать, что ли, брателла? Мол, я — не я, и морда не моя? Пусть, мол, делает, что хочет — я-то тут при чём, так что ли, третий по смене? Так, что ли??!! — вдруг, резко повернувшись к Стражу и ударив его столбами света в глаза, бешено закричал Фома.
 Крик не вызвал ни малейшего эха, подавая Фоме верный ориентир.
 Страж, топчась на одном месте, смотрел в этот миг чуть поверх головы Фомы, и луч, направленный Хозяином, пробил его насквозь, мгновенно погасив свет его глаз и заставив сильно откинуться назад.
 Фома резко ударил Стража в грудь, ускоряя его падение; Страж рухнул на спину, как подкошенный, и затих.
 — Полежи пока тут, братан, — спокойно сказал Фома и легко провёл по глазам рукой в гермоперчатке.
 Свет, исходящий из глаз Фомы, немедленно потух.
 — Здесь тебе будет удобно, Иоанн, Любимое дитя Отца Нашего, усмехнувшись, продолжил Фома, уходя от мёртвого Стража дальше по туннелю, — здесь тихо. А я уж сам всё сделаю. Попытаюсь понять, что это за кашу вы здесь заварили, братья мои в Вере Святой. Такая уж у меня участь, делать всё за вас, Слуги Дела Отцова.
 Через мгновение шагов его не стало слышно.
 И воцарилась былая тьма.

 4
 
«За гордыню, за злобу, за зависть,
За угрюмое бешенство спьяну
Ни по Библии, ни по Корану
Мне не выйдет прощения. Каюсь.

Каюсь, Каин, Иуда, Агасфер,
Обезбоженный, плачу и каюсь.
Что смеешься? Не веришь.…  Вот разве
Все сначала начать? попытаюсь.

Попытаюсь. Попытка запева
Осложняется — память хромает.
Жизнь написана справа налево,
И никто ее здесь не читает,

Да и там не прочтут, ибо что же
Толку в буквах, знакомых издревле,
В цвете крови и кожи? Похоже,
Не хромаешь ты, память, а дремлешь.

Спи себе. Что нам помнить? погромы?
Нет. Обиды? Победы? Куда там…
Скуку дома? Не помню и дома,
Ад атаки? Но не был солдатом.

Страстью к странствиям, тягой к покою
Не болел, видел мир сквозь ресницы,
Ничего не случалось со мною —
Так и смерти, глядишь, не случится.

Гол и бос, ковыляю по свету.
Ни жены, ни собаки, ни блюдца.
Не хочу на другую планету,
Но хочу до звезды дотянуться.

Только этим желаньем гонимый,
Просыпаюсь не там, где ночую,
Бью по клавишам белым и — мимо,
Бью — по черным почем зря, но чую:

Ни гордыню, ни зависть, ни злобу
Не простит Тот, кто волен в прощенье,
Тот, пославший мне эту хворобу,
Тот, пред кем не встаю на колени.

Распадается время на пряди,
И уже ничего не измеришь.
Так прости же меня, Бога ради,
Ты хотя бы. Смеешься.…  Не веришь… «

 — Есть ещё что-нибудь?
 — Сколько угодно, друг мой:

«Та, которая любит меня,
Умерла, не родившись. Иначе,
Почему я не плачу по ней?
Распадаются, тихо звеня,
Звенья брачной цепи. Вот удача:
Не иметь постоянных корней,

Перекатываться колобком
Не спеша, от порога к порогу;
От лобзанья к сползанью в уход,
Не жалеть ни о чем, ни о ком,
Позовет дорогая — в дорогу!
Повезет, если не позовет…

Знать не знаю зачем, почему,
Для чего я за ручку хватаюсь,
Оставляя по-птичьи следы
На листке — ни душе, ни уму.
Все пытаю себя, все пытаюсь
Из отчаянья чистой воды

Смастерить посмазливей строку…
Красота не дается уроду.
Не сдается урод немоте.
Немота не идет дураку.
Дураки на виду: входят в моду.
Мода — вечный укор красоте.

Заколдован, в бредовом кругу
Раскрутившись, неведомой нитью
К центру мира прикован, лечу
В пустоте! Как верхи — не могу:
Обделён от рождения прытью
И брезглив. Как низы — не хочу.

Если это свобода — тогда
Абсолютно свободен булыжник,
Кем-то брошенный! Если ж я раб —
Отчего не бунтую? Беда!
Бел, как мел. Книгочей-чернокнижник.
Несгибаем. Немыслимо слаб.

Та, что любит меня, не придет
Никогда. Что не любит — сбежала.
Ни врагов, ни друзей! Чудеса!
Бог не примет. Свинья обойдет…

Сатана, отмахнувшись устало,
Гасит занавесом небеса…»
 
 — Слушайте! Клянусь чем угодно! Чего ради вы влезли во всё это?!
 — Ну, как вам сказать? Видите ли, «чти отца своего и матерь свою».
 — Не понял?!
 — Да ладно, Бог с ним со всем! Не берите в голову, коллега, честное слово!
 — Хм.… А не кажется ли вам, что моя недавняя участь скоро станет предметом вашего вожделения?
 — Я ценю ваш мягкий юмор, но вы напрасно беспокоитесь: если всё будет так, как мы с вами оба хотим, ни вы, ни я не будем испытывать вообще никаких чувств!
 — Вы могли бы уйти и более щадящим способом.
 — Да ведь и вы в своё время могли бы. Нет?
 — Нет. Я — человек, одержимый страстями.
 — А я — дух, одержимый судьбою людей, одержимых страстями. Кстати, о страсти! Минуту…  вот, если угодно:

«За страсть, от которой трясет
Тебя и меня в лихорадке,
Отвечу. Какой мне расчет
Приписывать черту припадки

Любви, что начало берет
От Бога, в Адама впадая?
Он понял, что Ева не мед
Уже за пределами рая,

И тайно, украдкой кроя
Рогожу изгнанья, стежками
Потомства сближая края
Земные с иными краями,

Он сшил человечество — род
Уродов. Навозные копи —
На Небо разинули рот! —
Утопию топят в потопе.

Туда и дорога. Не ной.
История — ксерокс Завета.
Вновь неунывающий Ной
Колдует в каюте корвета

Над картой: накаркала шторм
Ворона, любимица Хама…
И тени на бархате штор
Творят очертания Храма,

И нимб над оплывшей свечой —
Предтеча сиянья Христова…
За страсть, что течет горячо
В крови, отвечай, Иегова,

Не мне: я не стою огня.
Я — тьма, что не ведала света.
Ответь перед той, что меня
Спасла, заслонив от ответа…»
 
 — Что с вами? Вам плохо?
 — Нет-нет, не беспокойтесь, просто как-то странно болит правая рука, как будто в ней рельс.
 — Ах, это! Не обращайте внимания, прошу вас! Это результат маленькой операции. Пришлось кое-что поправить в вашей анатомии перед тем, как извлечь вас из мрака, не обессудьте! Я потом объясню.
 — Да можете не объяснять! Чепуха всё это. Да, что ж…  Похоже, вы правы. Собственно, о чём мне думать, чего бояться? Цель достойна средств, при помощи которых нам хотят помешать достичь её.
 — Вы не поверите, но я отдельно признателен вам за это «нам».
 — А я и не пошёл бы ни с кем более. Если уж сходить на нет, так только по зову того, кто сказал «да».
 — Это просто невероятно… Невероятно! Клянусь последним вздохом Отца!
 — О чём вы?
 — Вы даже не представляете! Вы просто говорите его словами. И это при полном отказе от внедрения.
 — Я не отказывался от внедрения. Я просто просил внедрить мне, прежде всего, рукописи. Я просил ознакомить меня с рукописями ДО внедрения основного материала, и не более того.
 — Какое счастье, что рукописи не горят!
 — Вы ошибаетесь, уверяю вас. Уж кто-кто, а я-то, как вам известно, имел случай убедиться в том, что горит всё. Абсолютно всё. И, если хотите, ценность именно этой рукописи в том, что она — горит. Иначе, зачем вам спасать её?
 — Я не спасаю рукопись. Я спасаю идею, которой грозит гибель. Идею, которая, как вы только что гениально прозрели, может сойти на нет. Полюбуйтесь:
 
«Я мог давно сойти на нет,
Как на трамвайной остановке
Схожу, как сходит за банкет
Употребленье поллитровки

В подъезде, как подруге с рук
Сойдет измена между делом…
Но ни к одной из всех подруг
Я не был ни душой, ни телом

Всерьез привязан. Но подъезд —
Вот странность! — мне не стал приютом,
Что до трамвая, то проезд
Оплачен озлобленьем лютым

Того, кто, стиснут с трех сторон,
Четвертой дышит оробело…
— Нет выхода! — гласит закон,
Что красным выведен на белом;

— Нет выхода! — вот весь ответ
На судьбоносные вопросы…
Я мог давно сойти на нет,
Как вкус последней папиросы,

Как привкус крови на губах,
Прикушенных в пылу обиды,
Как все, о чем пишу в стихах,
Имея на бессмертье виды.»
 
 — Надеюсь, это — глупая шутка?
 — Сейчас об этом преждевременно говорить. Смешно, согласитесь, рассуждать о возможном бессмертии в объятиях неизбежной смерти. Хотя, с другой стороны, может быть, именно сейчас и следует об этом рассуждать, доведя, так сказать, проблему до абсурда.
 — Пожалуй, всё же, не следует. Я думаю, у нас с вами очень мало времени.
 — Вы напрасно напоминаете мне о времени. Часов у меня теперь нет.
 — Я понимаю.
 — Подождите, прошу вас. Позвольте мне договорить.
 — Простите. Просто я слишком долго молчал.
 — Да, я знаю. И, тем не менее, я договорю, ладно? Так вот, часов у меня нет теперь ни в каком смысле. Я свои часы, свои часы червонного золота, скажем так, я их подарил… недавно, но у меня нет часов и в другом смысле: у меня нет часов, как нет минут, веков, секунд, лет, эпох. Мои часы, моё время — это мои поступки. Жизнь отмеряется, по моему глубокому убеждению, не астрономическими величинами, а степенью напряжённости процесса мышления, проистекающего на фоне этих величин. Чтобы понять, жив ты или мёртв, стар ты или молод, рождён ты уже на свет Божий или ещё дремлешь в небытии, выпав из бытия, — для этого не нужно смотреть на небеса или на предмет, овеществивший в себе небеса. Для этого достаточно заглянуть в себя. Мне странно, что я должен, мой друг, говорить вам эти пошлости.
 — Да вы же не мне их говорите. Вы самому себе их говорите.
 — Ещё кофе?
 — Да, если можно. Благодарю вас, в жизни не пил ничего подобного!
 — Трубку?
 — Не откажусь. Меня также восхищает ваш табак! Если не секрет…
 — О нет, нисколько! Это не табак.
 — Это? Не табак?
 — Ни в малейшей степени, уверяю Вас!
 — Так, может быть, это — душа табака?
 — Не душа, а души. И не табака, а тех, кто его выращивал.
 — Простите? Мы сейчас с вами…  курим души? Души людей?!
 — Именно. Что вас удивляет, собственно?
 — Но как же?… Но что же они…
 — Что же они сейчас должны чувствовать, вы хотите спросить?
 — Да, уж позвольте полюбопытствовать.
 — Смотрите, вы не смогли сейчас скрыть потрясения тем банальнейшим фактом, что трубка, предложенная вам, не набита травой, а содержит эманации душ людских, но при этом вы курить-то не перестали, не так ли? И наслаждение, испытываемое вами, стало даже несколько острее, нет?
 — И что же это означает, по-вашему?
 —Да ничего особенного. Это означает, что на подсознательном уровне вы давно знаете, вернее, вы всегда знали, как бы помнили, если хотите, что дым — это совокупность мельчайших твёрдых частиц.
 — Что-то подобное припоминаю, да.
 — Ну, естественно, коллега! Это же школьный курс физики. Так вот, остаётся только до конца прояснить, что это за твёрдые частицы? Откуда они взялись?
 — Продукт горения травы, коей табак и является, так?
 — Так, но — поверхностно. Глубинная же суть рассматриваемой проблемы заключается в том, что мы с вами ни под каким видом не сможем очистить ни одну частичку табака от атомов, входящих некогда в состав человеческого тела.
 — А! Ну, конечно! Я должен был догадаться сразу. Но, позвольте…
 — Минутку. Дальше — простая логика. Если табак как трава — это люди, в конечном итоге, а, если быть точным, то далеко и не только люди, то курим мы с вами сейчас всё, что угодно, но уж никак не траву!
 — Но вы сказали о душе.
 — Забавно! Вы и впрямь…
 — Ну да, ну да! Душа и тело суть одно…
 — … видимое под разными углами зрения, да?
 — Да-да, конечно! И вам остаётся только…
 — Нам остаётся только признать, что если мы хотим получить некий особый сорт табака и испытать неслыханное наслаждение от процесса курения, мы должны сказать себе, что курим души тех, кто вырастил этот табак, кто вложил в него свою душу.
 — Вы должны признаться, что вы — софист.
 — Нет, я — философ.
 — Можно подумать, что вам известна разница.
 — Она и вам известна: софист — это философ, полагающий философию целью, а не средством.
 — Послушайте…
 — Да?
 — Мы ждём кого-то?
 — Ждём? Мы? Напротив, друг мой, это нас с вами ждут. В Тевтобургском лесу.
 — А…
 — Не стесняйтесь, прошу вас!
 — А Вы уверены, что он ещё жив?
 — Вот тут мы с вами расходимся — и расходимся самым решительным образом!
 — Ну, да, конечно! Знала бы земля, что небу на неё наплевать…
 — … Она сама бы стала небом! На зеркало, знаете ли, неча плевать…
 — Да был бы я ещё автором своей рожи…
 — Не юродствуйте, пожалуйста! О ребре-то забыли? О символе соавторства?
 — Простите, но меня-то ни из чьего ребра не делали! Прахом обошлись…
 — При этом фразу «по образу и подобию Своему создал их» вы небрежно так опускаете!
 — А что она означает, эта фраза?! Что за ней стоит?!
 — Да ничего особенного, кроме того пустячка, что далеко не всякий прах годится для изготовления чего бы то ни было по образу и подобию Божию!
 — А это, простите, где написано?
 — А где, простите, вообще всё написано? Где написано, что камень, подброшенный вверх, непременно упадёт вниз? На камне? Где написано, что солнце обязательно взойдёт на востоке? На Солнце?! Где написано, что вы, именно вы — человек?! Вы где-то это прочли? Вы, который сгорел заживо, но не бросил того, кого не мог, физически не мог бросить! Вы, который бездну времени провалялся в каменной клетке, ничего и никого не помня и не имея возможности пошевелить языком!? Да вы не только в скота не обратились — вы память себе сами вернули! Сами!
 — Причём вернул настолько, что помню, что мы с вами и не приступали ещё к внедрению текста, который…
 — Продули спор — и меняете тему? Что ж, давайте поменяем тему: плохо же вы обо мне думаете, милейший!
 — Вы что, хотите сказать, что по ходу вот этого милого диспута вы, незаметно для меня самого, внедрили в моё сознание весь текст?
 — Я легко мог бы это сказать, и вы ни под каким видом не смогли бы меня опровергнуть. По той простой причине, что мне, при моих возможностях, не составило бы никакого труда осуществить эту манипуляцию. Но в этом нет нужды.
 — Не понял.
 — Весь текст уже давно в вашем сознании.
 — Давно?
 — Весьма давно.
 — Как именно давно?
 — Он всегда был с вами.
 — Послушайте, Марк…
 — Мы договаривались с вами…
 — Да, простите… никаких имён. Послушайте, давайте начистоту…
 — И представить себе нельзя большей чистоты, уверяю вас!
 — Что вы имеете в виду?!
 — Не впадайте в бешенство. Это вредит печени и портит кровь.
 — Мне плевать на печень. Жёлчью. И я обескровлен, как вы знаете. И мне бешенство не вредит. Бешенство — мой инструмент. При помощи его я могу очень многое. Например, оглоблей разогнать роту арбалетчиков и вбить сотне латников их ржавые тазы в их же не менее ржавые головы.
 — Репетируете на мне вашу будущую арию из оперы «Сказка Тевтобургского леса»?
 — Я прошу правды!
 — Неужели?! Какая мелочь!
 — Да, я прошу правды!!
 — Так научитесь просить для начала!
 — Вы будете меня учить вежливости?!
 — Если понадобится — не премину это сделать!
 — Ну, да! Вы же сами — образец вежливости!
 — А это что ещё за изысканное хамство?
 — Ну, если я — хам, то вы-то — кто?
 — И кто же я, по-вашему?
 — Убийца как минимум!
 — От жертвы слышу!
 — Да, я тоже убивал! Но я убивал в драке, в бою, на войне, а вы!…
 — А что — я?
 — Вы!? Вы  — убийца собственных слуг!
 — А! Созрела рожь!
 — Да хоть пшеница!
 — Вы  — о карлике? Он — о карлике! Господа присяжные заседатели, он — об Адонисе!!
 — А что, карлик не человек?
 — Поздновато вы об этом вспомнили! Вы почему-то позабыли об этом, когда собственной железной дланью впихнули его в свою клетку вместо себя!
 — Но вы же обещали! Вы же сами мне суггестировали! Это просто подло, в конце концов!
 — И я выполнил своё обещание — до последней буквы! Кто сейчас валяется в вашем каменном мешке, как вы думаете? На вашей вонючей подстилке? В славной компании гнусных ползучих и отвратительных грызущих?
 — То есть, как — кто? Адонис, конечно!
 — Никак нет-с! Ничего подобного-с! Валяется там тот, кто и должен валяться, то есть вы, сударь! Собственной персоной!!
 — Позвольте, но ведь я…
 — Отец мой, Воля Твоя! Святая простота!
 — Постойте, ничего не пойму!
 — Оглянитесь.
 — А…
 — Оглянитесь, прошу вас.
 — Зачем?
 — Послушайте, вот теперь — действительно, пора. Оглянитесь!
 — Ну, оглянулся.
 — Распятие.
 — Ну, распятие.
 — Ничего не замечаете?
 — Что именно я должен заметить? Распя… Погодите…  А где же?...
 — Да. Вот-вот! Во лбу у Будды, как вы изволите видеть, вполне прискорбная дыра.
 — Господи, Великий и Всемогущий! Отец мой, Сердце Вселенной! Где, где он? Где репликатор?!
 — У вас.
 — Что?!
 — Стоп. Стойте, стойте! Ах, ты! Проклятье, проклятье!! Так. Теперь слушайте меня, внимательно слушайте! Всё! Воистину, всё. Мне жаль, но, как я могу понять из своих отрывочных и смутных пока сенсуалий, дело пошло несколько не так, как мы, как я полагал. Впрочем, надежды было немного с самого начала, или мне мнится просто что-то.…  В любом случае, друг мой, мы с вами сильно задержались! Идёмте! нет, не сюда — сюда.… Так… так, теперь осторожнее… здесь спуск… сюда… правее… быстрее, прошу Вас! Идите строго рядом — и слушайте. Слушайте внимательно: репликатор внедрён в вашу правую руку, поэтому убедительно прошу бить только правой, левая — так, для страховки. Естественно, и извлекать, и стрелять только правой, да? И, ради всех святых, помните: главное — телепортировать текст. Осторожно! Голову вниз! Вот так, быстрее, быстрее, ради Слёз Отцовых! Далее. Весь текст найдёте в своём контуре сознания и самопознания, он там и был всегда. Дело в том, что тот, за кем вы идёте — это вы и есть, а без воссоединения телепортация невозможна. Тихо…  тихо…  Тихо, говорю!!…  ближе к стене, пожалуйста. Ну, хватит! Ну, не надо этой солёной воды… Вы же боец! У вас же Белая Чаша какая! Так, слушайте внимательно! Дело такое: ОНА согласилась прикрыть вас, она согласна вернуться туда… к вам.… Да тихо вы! Тихо!! Иначе не вышло бы ничего, если б ОНА не пошла! И, стало быть, вы начнёте всё сначала! Потом увидите.… Всё поймёте.… Так, что ещё? А!… Ваше звание — КАПИТАН, вы найдёте себя в правом коридоре, рядом с ним; он идёт один, они разрешили ему идти одному, это я обеспечил; он, ну то есть вы, вы очень слабы ещё после всего пережитого, поддержите там себя, его, то есть, да?… стойте, тут люк… да, вот… да помогите же, ч-ч-ч… ах, ты, блядское отродье, сука помойная, мразь! да бейте же её, сильнее! Сильнее!! Ещё!! Вот! Ёб твою! как же это?! Фома, что ли? Да нет, не успел он.… Это так, само по себе… из вашей же души потрясённой…  видали, как репликатор мандячит? Так… ну, вот… антимоний там не разводите с ним, быстрее себя выталкивайте в амбразуру за средней аркой, спиной вперёд. Обязательно спиной вперёд! Ясно? Вы там плакать будет сильно, не обращайте на себя внимания, толкайте спиной вперёд. Так … что ещё… Да! Никаких там фокусов в лаборатории! Стреляйте только в себя, и только в правый висок! Поняли?! В правый!! Будет ужасный взрыв! Всё разнесёт, на хуй, в клочки.… Так.…  Теперь — вот, держите, наденьте, пожалуйста, в последний момент эти часы ему на руку, ну, себе, то есть, наденьте там, не забудьте только, прошу, не забудьте, для меня это очень важно, очень! Ну, дорогой мой.…  Ну, мой мальчик.… Всё будет хорошо, всё обойдётся! Иди. Иди скорей.… А то и так уже мы.… Вот увидишь.… Вот увидишь! Ну, с Отцом. Нашим! Ну…

 5

— Пешком до Яузских ворот
По Чистопрудному бульвару
Весна горбатая бредёт
Румяной шлюхой с пылу с жару;

Её за задранный подол
Хватают жадно диссиденты,
Ей тихо внемлют лес и дол –
И небо распускает ленты,

Она, угрюма и коса,
Дыша извечно перегаром,
То волочится, как коса
За девкой, то летит пожаром

По деревам, по теремам,
Потери раздавая щедро;
Она — подруга всем громам,
Она — и фурия, и Федра,

Жена, любовница, вдова
И мать, и мачеха, и тёща,
Она уводит все слова
Туда, где воскресает роща

От белой смерти, где вода
Безмолвно омывает душу –
И сам немеешь.… Никогда
Молчанья плачем не нарушу!

*

Не буду плакать! — Хоть вгоняй
Под ногти иглы и булавки,
Хоть режь меня из края в край,
Строгая пальцы для затравки!

Из пыток всех весна сама
Не знает равных и подобных:
Я оставляю для письма
Подробности — я враг подробных

Бытописаний, если речь
Идёт поэзии в служанки!
Будь краток, чтобы уберечь
Других от злобной перебранки

Твоей с пространством… Враг себе —
Не становись врагом природе –
И разглядишь тропу в судьбе…
Ну, ладно. Я отвлёкся, вроде…

*

Пешком до Яузских ворот
По Чистопрудному бульвару
Я шёл и в тот далёкий год.
Зимой. Как водится, с похмару.

Стоял мороз, в ушах звеня.
Трамваи не звоня, стояли.
Они плевали на меня,
И большей не было печали…

Тошнило так, что рот закрыть
И в голову не приходило…
На корень языка давить
Меня привычка приучила

Мешать с водчонкой «Солнцедар» —
И я давил, и наклонялся,
Чтоб блевануть, но только пар
Из гнусной глотки вырывался…

Глаза — на лоб и сердце — вон!
Слезами исхожу и слизью…
— Вам плохо? —
Колокольный звон
Поплыл над далью и над близью;

Ещё не разогнувшись, я
Расслышал свой же голос подлый:
— Вот так выходит грязь в князья!
И — хохот сатанинской кодлы…

*
…  — И милость к падлам призывал!
Шути, шути, товарищ милый…
Ты умер там, где не бывал
Никто из нас, рождённых силой…

Родителям не до любви:
Декретный отпуск — крах бюджета!
И выходили мы в крови,
И кровью плакали за это;

И вырастали из штанов,
Но из себя не вырастали,
И прямиком из пацанов
В самоубийцы попадали…

Точнее попаданья — нет,
И целиться не надо шибко:
В копейку — будто в белый свет!
И тут исключена ошибка…

А ты — не снайпер и не вор —
(Такое, в общем, с детства видно),
Как под топор, идёшь во двор
Гулять.… Не больно, нет, обидно:

За что?! — Глупее есть вопрос,
Но это — только на истмате,
Когда экзамен — как допрос,
Или фанданго на канате…

*

— Вам плохо?! Плохо?!
Я мычал
И мордой уходил подмышку,
И по карманам всё искал
Платок… Я мог бы и сберкнижку
С успехом тем же там искать,
Пьянчуга, рвань, хамло, ублюдок…
— Что, сердце?!
Я глаза поднять
Решился, наконец… Желудок
Истолковал поступок мой
По-своему.… О, Боже правый,
Как описать? Какой ценой
Всё оплатить? Какой отравой,

Себя, паскуду, опоить!?
Уже теряя равновесье
И зная, что не буду жить,
Я извернулся, будто весь я –

Из гуттаперчи, и сумел
Не замарать её — и тут же
Упал лицом, куда хотел
Упасть и должен был.… И врут же
Мои коллеги, говоря: приносит рвота облегченье!
Вы в это верите? — И зря!
А впрочем, есть и исключенья…

*

Не помню точно, что и как –
Она вела меня куда-то…
Я разглядел её: не так,
Чтобы красива… худовата…

Бледна… неправильны черты…
И рот — не рот… и нос — с горбинкой…
Но были волосы — густы,
А взор — как огонёк за льдинкой

Горит, как тонкая свеча
Сквозь плёнку лёгкого тумана,
Как бабочка — из-за плеча –
И ввысь.… Как на фортепиано

Не нота даже, а намёк,
Когда ещё не знают пальцы,
Как встать… Как снова — огонёк
За льдинкой, как слова-скитальцы,

Слова-слепцы — сюда, гуськом,
Незрячим призвуком ведомы…
Мы долго молча шли пешком…
— Ну, вот они, мои хоромы,

Не бойтесь, мамы дома нет…
— Как жаль! — отшучиваясь глупо,
Я вдруг увидел: меркнет свет.
И сердце встало, как у трупа…

*

Читатель! Было ли — с тобой?
Допустим, не было. И всё же,
Поверь: скелет потёртый мой
Обтянут не гусиной кожей!

И довелось мне на веку
Своём услышать не однажды:
Кричат орлы «ку-ка-ре-ку!»,
В объятьях голода и жажды,

И сам я — вовсе не герой…
Но, между прочим, не валялся
В ногах начальства, хоть порой
И половицы лбом касался…

Я всё к тому, что мне испуг
Несвойственен: я лучше — матом…
Но тут — холодным потом, вдруг,
Облился весь, как «автоматом»

Кингстоны некто мне открыл –
И ни дыхнуть — ни, извините…
И даже шорох чёрных крыл
Я, было, различил в зените,

Под потолком…
— Сюда! Скорей!
— Да нет.… Уже не то… спасибо…
— Вы так бледны…
— С трёх «пузырей»
«Краснухи» не краснеют, ибо…

*

Ещё её чудесный смех
Я не забуду до кончины…
Она смеялась тише всех –
Губами… Видимо, причины

Таились там, куда пройти
Я и не мыслил «вездеходом»…
— Прошу, позвольте мне уйти…
— Останьтесь.… Выпьем.… С Новым Годом!

БОКАЛ «ШАМПАНСКОГО»!! — Во сне
Иль наяву? — Гадай, мудила!
Как дал! — И отошёл к стене,
Чтоб устоять.… Не тут-то было…

Коленки, сволочи, гулять
Пошли, как смерть на них подула…
— Да сядьте Вы!
— Позвольте… снять пальто…
— Не сядьте мимо стула!!

И сел, конечно,… Просто смех…
Да поднимайся, дурачина…
Она смеялась тише всех,
Губами. Видимо, причина…

*

За нас решая, кто был ху,
Потомки, ковыряясь в хламе,
Всех, рыло прячущих в пуху,
Разоблачат к ядрёной маме!

На солнышко, да за ушко!
Любуйтесь все шакальей сворой!…
Мы, правда, будем далеко:
Где источают каждой порой

Эфир, где Чистые пруды
Зовутся Чистыми не даром,
Поскольку тянет от воды
Нектаром, а не скипидаром,

Где… ладно, хули говорить,
Напрасны ваши совершенства:
Вы сексуальны, может быть,
Но я не создан для блаженства:

Я импотент. В полгода раз
С напругой ставлю полпистона.
Но ради Ваших дивных глаз…
А, впрочем… Право, нет резона…

Вот разве.… Только, чтобы кайф…
Позволите ещё бокальчик?…
Во, выше крыши! Лонг лив лайф!
Нет, нет, желаю каждый пальчик…

Иди сюда.… Ну, что за вздор…
Ты не свободна? — Доигрались!
Чума! — И тут она — в упор:
— Чего вы, всё же, испугались?…

*

(А было — так.… Как на виду
У Бога! — папин голос глухо —
Мне в ухо: ну её в пизду,
Сыночек, это ж не «барнуха»,

Беги!!
Папахен ведал толк
В бабцах, и на руку охулки
Не клал, но промахнулся, волк,
Когда развёл мамаше «втулки»,

А, может, верная жена
Была нужна ему, вояке…
Ну, ладно.… В общем, я сполна
Струхнул… Конечно, и «коньЯки»,

Соединясь в бухой башке,
Способны «галики» спроворить,
Но — рассуждай тут! — на виске –
Дорожка пота… Нехуй спорить,

Так не трясётся, когти рвя,
И вор: «лопатник» — на кармане,
А с тылу — рой «ментов», ревя
На «синеглазках»… Да по пьяни,

Что говорить, услышишь всё,
От чайника до барабашки…
А дальше, вроде то да сё…
И отошёл, как дал «шампашки»…)

*

— Я?!
— Не хотите говорить —
Не надо.… Третий час, однако…
Пора и спать…
— Прошу простить,
Такая стужа, что собака…
Трамваев нет… с метро — облом…
А «тачку» взять — «пеньёнз не маю»…
Позвольте мне… я за столом
Вздремну…
— Я Вас не выгоняю.
Здесь, на диване постелю.
— Когда встаёте?
— Как придётся…
— Ну, что ж… я завтра долго сплю…
Спокойной ночи! —
И смеётся…

*

Итак, диван… Итог один:
Притёрлись — лучше не бывает,
И деревянный исполин
Скрипит зубами и вздыхает.

Его тиранят, не шутя,
Два исступлённых супостата:
Одна — рыдает, как дитя,
Другой — что вертухай дисбата,
Орёт, а иногда — рычит…
В натуре, зоопарк, и только…
— А как зовут тебя? Молчит…
— Ты не еврейка?
— Полуполька,
Полуармянка…  Ты — поэт?
— А видно?
— Нет.…  Когда тащила –
Ты бормотал…
— Какой-то бред,
Должно быть?
— Ой… постой… забыла…
Как жаль!
— Ну, вот ещё.… И впредь
Не смей жалеть дерьма такого!
Что смотришь?
— Я люблю смотреть…
— На всех?
— … как закипает слово
На полусомкнутых губах…
Так странно…  будто пузырьками…
— Скорее.… Ну!!
И снова, прах
Взметнув телами, как крылами,
Мы повели извечный спор,
В котором нету побеждённых –
И поднимались выше гор,
И кувыркались средь солёных
Холодных волн, струя огонь
Вокруг, сознание теряя.
— Я больше не могу… не тронь…
Ты просто конь!…
— Сама такая…

*

Я просыпаться не люблю
В чужой постели.… Как-то стыдно…
Да нет, я вовсе не храплю…
Ну… понимаете… обидно…

Уже не мальчик… сорок лет…
А всё бомжуешь, как ворюга…
А, впрочем, что ж… Живи, поэт,
В торосах, как под солнцем Юга!

Короче, что там… сопли в рот…
Свалил тишком, не парясь долго…
Во-во… любовь… сварил компот –
И подавись! О чувстве долга

Не надо! Никаких долгов!
Я не Ванёк из подворотни!
Да, мне наставили рогов!
И я наставил — больше сотни!

Ну… я не то, чтобы считал…
Да что ты лезешь?! Вот, ей-богу!…
Я обещаний не давал!
Не приползал к её порогу!

Она — сама!!…  А я себе
Блевал тихонько по сугробам…
Не надо! Соло на трубе
Про совесть — протрубите жлОбам!

Ну, пусть жлобАм… А, кстати, стих
Несёт свободу ударений!

Он помаленечку затих…
Потом ушёл, нетрезвый гений,

И не вернулся… Кто бы знал,
ЧТО есть любовь на самом деле –
Да он с постели бы не встал…
Весна и не встаёт с постели.

Жена. Любовница. Вдова.
И мать. И мачеха. И тёща.
Она по-своему права,
Как та берёзовая роща,

Что всё лежит, облокотясь
О руку дядьки-косогора:
Поверила — и отдалась,
И, видно — слаще  нет позора!

Чего ей надобно теперь?
А ничего. Она — при деле.
И бродит в ней без страха зверь.
И никуда не улетели

Её птенцы. И косогор
Не жаждет никакой свободы…
Они лежат — и разговор
Ведут, и не считают годы,

Не ждут, куда их заведёт
Нездешний кто-то под гитару,
Пешком, от Яузских ворот
По Чистопрудному бульвару…

 
 6
 
 — … а вот часики-то наши знаменитые — они где, интересно?
 — Не твоё дело. И ты напрасно стараешься, я знаю этот текст. Я вообще всё знаю.
 — Допустим, дело не моё, как скажешь. Хотя интересно, не скрою.… И не стараюсь я вовсе. Я просто показываю тебе, кого ты защищаешь. Я показываю тебе, из-за какой свиньи ты затеял всё это!
 — И это тоже напрасно. Я же говорю тебе — я всё знаю…
 — Ничего, брат мой. Теперь ты не одинок. Теперь и я всё знаю.
 — Можно вопрос?
 — Легко!
 — Как ты догадался? Как ты узнал?
 — Да вы все здесь вообще нюх потеряли. Вы за кого меня держите-то? Я вам пацан, что ли? Уж ты-то, казалось бы, должен знать, что такое Служба Хранителей Веры Отцовой!
 — А всё-таки?
 — Да ничего проще нет! Он, когда к свету склонился, чтобы первый пергамент прочесть, у него капюшон-то откинулся чуть…
 — И ты увидел…
 — А то! Стигму-то он куда денет? У него же от Крестителя ещё родовая стигма на шее!
 — Да. Эх, Иоанн…
 — Я же и орать на него тут же начал специально, как только подмену увидел.…  Да и глупо это всё было: уж хоть бы третьим по смене не посылали, что ли.…  Или нашли бы козла какого.… А он, вишь, сам решил.…  Думал — сработает наверняка… Хех!
 — И всё равно: мы успели.
 — Ребёнок ты. Подросток просто. Чего вы успели-то?
 — Мы его вытащили. Мы его вытащили!
 — Дурак ты. К чему всё это? К чему, а?! Всё равно, по-моему будет, ты же знаешь сам. А вот с тобой-то что теперь делать? Прометея заменить, небось, пошлют. Ну, Иоанн, ясное дело, тот проводником пойдёт в третий уровень, я так полагаю. На его место уж я теперь железного кого-нибудь подставлю, хер соблазнишь! Лука твой, тот вообще ни на что не годен… Сопли Отцовы…
 — Лука?!
 — А ты что думал, придурок?!
 — А Луку… как же ты Луку…
 — Ну, да, конечно! Раз мужичками и детишками не брезгую, помимо девок — так сразу уж и болван! Не, не боись, всё путём было! Я Адониса твоего отымел — мама, не горюй! Только прежде словечко одно сказал. Заветное. И сразу Адонис твой изменился как-то, представляешь?! Уж он подо мной извертелся весь, сердечный, измяукался, котяра мой пидороватый…
 — Подонок…
 — Ой, я вас умоляю! Я же ещё и подонок! Они тут весь континуум перехерачить решили, а подонком я оказался! Да ты не бзди: дружок твой с рассверленным очком не пропадёт! Я его к пидорам подставкой определю: будет нам аккуратненько инфу гнать, хоть какой-то прок!
 — Фома…
 — Не, не, погоди! Я потом на твои вопросы отвечу. Когда с тёлками - малолетками плескаться да загорать буду под скалой, на которой ты печёночкой своей деликатесной грифа вонючего потчевать будешь! А сейчас — ты на мои вопросики ответишь, лады?
 — А мне нечем тебя порадовать.
 — Не скажи, Маркуша, ой, не скажи! Впрочем, как хочешь… Мне проще на самом деле Филина твоего Каминного над газовой горелочкой подержать, а рядышком — Ангелочков твоих покрутить. Кто-то да расколется ведь, сам знаешь!
 — И им тебя порадовать нечем.
 — Ой ли?
 — Воистину, нечем. Что они знают? Ну, вытянешь ты из них вместе с жилами все мои поручения да приказы. И что с того?
 — Да вот и я грешным делом думаю: что мне с того? Прав ты, Великий Марк, Сила Твоя, ох, прав! Загвоздочка только вот в чём…
 — Слушаю.
 — Это хорошо, что ты слушаешь, видит Отец Наш, хорошо!
 — Ты Отца-то не поминай всуе. До Отца нам далеко. У нас тут, во Мраке, свои дела, как видишь.
 — Это кому как, кому как! Снова напоминаю тебе, брат мой, преступивший Закон: у нас здесь Служба Хранителей Веры Отцовой. И вам, всем прочим, сколько бы вас ни величали-славили, невдомёк, и всегда будет невдомёк, откуда наши корни растут и во что мы верхушечкой упираемся!
 — Да я себе вполне представляю…
 — Не вполне, Марк, не вполне представляешь, поверь мне! И хорошо, что не вполне! А то бы заледенел ты от ужаса, аж зазвенел бы всеми косточками!
 — Ну, пугать ты кого другого будешь! Давай-ка по делу. Что хочет узнать от меня Хранитель Веры Отцовой?
 — Эка, как заговорил! Что ж, по делу — так по делу. Перво-наперво, интересует меня, друг ты мой закадычный, чего ради ты во всё это ввязался, а?
 — Не скажу. Не трудись.
 — Да и ты не шибко-то заморачивайся! У нас и Архангелы плачут, как дети!
 — От моих слёз тебе проку немного будет!
 — Да почему же это? Хоть удовольствие какое-никакое напоследок получу!
 — Вот это ты правильно сказал: напоследок!
 — Да ладно! Сколько тружусь в поту кровавом, во бдении неусыпном своём, столько и слышу, как нас хоронят! Мол, всё, закончилось ваше время, палачи всех времён и народов! Да пока что другие дохнут. А мы — как пережили всех, так и переживём Радением Отца Нашего! Так что, давай-ка, не юли попусту и надежд несбыточных не питай! Ещё раз спрошу: в чём замысел твой преступный состоял?
 — Преступный мой замысел состоял в соблюдении одного из Законов наших Вековечных: чти отца своего и матерь свою.
 — Гы-ы-ы-ы! Это нам известно доподлинно! Слышно нам было превосходно, как ты эту ересь Чёрному пробулькал!
 — Кому это — «вам»?
 — Так тебе всё и скажи! Нам — это нам, понял? Или ты и впрямь думал, что континуум одним тобой управляется и защитой его ты один и ведаешь?
 — Так зачем я тебе тогда, раз ты всё слышал и видел?!
 — Ты, Марк, меня поражаешь просто.… Да как же ты мог с такими прорехами в мозговом веществе работать вообще? Или вы все, марки, в принципе одного гашения? Гы-ы-ы-ы…
 — Ну, скаламбурил, смешно, да.… Радуйся…  Может, мы,  Марки, и впрямь все одного гашения, да ведь и «фомки» все у медвежатников из железа тупого сделаны! И где у тебя гарантия, что ты, Фомка, далеко от железяки тупой ушёл?
 — О! Ну, молодчик, сердце радуется! Ладно, похихикай, покуда я тебе объясню, что любой сыск стоит на личных показаниях обвиняемого, а не на том, что сыск нарыл!
 — А! Так тебе мои признания нужны?!
 — Не то чтобы очень уж нужны — просто процедура у нас такая, тысячелетиями отлаженная. Мы роем — обвиняемый зарывает.…  И в ходе следствия обвиняемый должен начать рыть вместе с нами! Даже глубже, чем мы!
 — И что, из-за вот этой вот тупой процедуры, ты, зная всё, не предпринял никаких мер, чтобы разрушить нашу затею?
 — А зачем мне её разрушать-то? Зачем?! Я ж тебе с самого начала сказал, и ещё раз повторю: всё равно всё будет по-моему! И твой засранец, которого ты такой дорогой для тебя ценой вытащил, как ты выражаешься, он для меня вообще — тьфу! Куда он денется-то? Я его достану, всяко достану, вот увидишь!
 — Ну, так тем более, Фома! Если всё равно будет по-твоему, зачем тебе слово-то моё?!
 — Марк! Цель сыска не дознание! Цель сыска — вернуть душонку твою туда, откуда она пришла, ясно? В прах тебя вернуть, в дерьмо, в грязь! В подлость твою изначальную, в вой кровавый, в сопли твои вонючие! Чтоб ползал ты, червь скользкий, по полу в блевотине своей! Чтоб зубами скрежетал ты, как пёс помоечный последний! Понял ты?! Понял?!
 — Да чего ты орёшь-то? Чего орёшь? Слышу я тебя превосходно!
 — Пока слышишь, Маркушка! Пока! И пока ты меня слышишь, последний раз спрашиваю…
 — Фома, мне нечего добавить.
 — Да мне не добавления твои нужны! Мне чёткие и ясные показания нужны! Что это всё значит, отвечай, давай! Какого-такого отца и матерь какую, ёб твою переёб, ты чтить собрался?! А?!
 — Свою матерь и отца своего.
 — Ну, давай, давай, поваляем «ванечку»! Имечко-адресок не будете ли так любезны сообщить, гражданин хороший?
 — Фома, ну, прекрати ты это, ради Голоса Отца Нашего! Что я тебе, человек, что ли?!
 — Во-о-о-от! Во-о-о-от куда мы вышли, Сила Твоя, брат ты мой любезный!
 — И куда мы вышли?
 — Да ведь интересно-то как получается! Вот и Иоанн во время давешнего «базара» вашего, когда ты им всем стишата твоего придурка излюбленного внедрял, тоже ведь кричал тебе, что человеком ты становишься! Э?
 — Да брось. Метафора, не более.
 — Метафора там или гипербола — мне это уж Иоанн не пояснит, да и Лука — тем более… Ты ликом-то не смурей! Знали твои дружки, на что ты их подписываешь! Да и ты сам знал! Так что теперь мне тут мировую скорбь по братьям загубленным не разыгрывай! Да и ни хера не случится с ними, с подельниками твоими.… Ну, попашут в другом уровне, велика беда! Милость Отца Нашего… гы-ы-ы-ы-ы… сам знаешь, неизбывна! Так что двое вы у меня остались, кто может мне свет пролить на тайну сию: ты да Матфей. О! О! Гляньте-ка! Вскинулся!! Что?! Не хочешь ли узнать, где последний браток твой обретается ныне? А?! Х-х-х-ха! Думали, проведёте! Кого?! Кого проведёте, мудилы грешные?! Меня? Меня?! Самого меня?!
 — Не ори…
 — А ты не шепчи! Или, думаешь, не знаю я, куда он подевался, что ли?! Ну-ка, дай-ка я на ушко тебе сам пошепчу что-то. Подвинься, подвинься, не мохай, не выебу… Гы-ы-ы-ы… Ты не в моём вкусе…  Гы-ы…  Недостаточно страшен, не больно вонюч, на Адониса не тянешь! Так, так.… Вот, молодец! Вот оно, ушко твоё правое, волосатенькое.… Да не, я тихонечко… Что, щекотки боишься? Ишь, нежные мои какие! Та-а-а-ак.…  Ну — начали… Матфее-е-е-ей… Матфе-е-е-ейчик! Слышишь меня, голубь сизожопый? Это я, Фомушка, дружок твой закадычный. Отзовись, Матфеюшка, сжалься над нами! Скучно нам здесь без тебя…
 — Хватит, Фома, приди в разум!
 — Хватит? Хватит?! Да я только начал, бляди нимбоносные!! Матфей! Матфей, ёб твою!! Слышь, чё говорю? Репликатор когда вернёте, суки вороватые?! А?!
 — Фома!!
 — Хуй в закрома! Чего затеяли, а?! В матрёшки со мной играть, блядь, пиздорванцы?! А ну, вылазь, на хер! Вылазь, говорю! Марк, я в последний раз говорю, пусть вылазит!!
 — Фома… Фома…
 — Заткнись! Заткнись!! Давай, лопайся, трескайся, сволочь подлая!! Давай, быстренько, давай, не заставляй меня мучиться и страдать… ну, давай же, давай, высирай дружка твоего из говнянной душонки-тушонки твоей, ты, запор мыслей и понос слов.…  А? Вот! Точно! Пошло дело!! Ай, молодца! Дай я тебя поцелую! Нет, лучше дай ёбну по сусалам пару раз! да я не больно, не перди прежде времени!.. Та-а-ак… р-р-раз… опаньки! что это вы, ангел мой? стой, не ворочайся, лежи так! ты же устал, так ведь, братан — вот и лежи себе, отдыхай! Тэк-с! Теперь,…  с другой стороны теперь подойдём к вопросу…  коленки-то убери…  убери коленки, я сказал, сволочь, паскуда!!! Так, целимся! стой, стой, не бойся, я только разочек по мудям ёбну тебе! Рррраз!!! Два!!! Три!!! Че-е-е-етыре!!! И — пя-а-а-а-ать!!! Ой… ой-ой… ой-ой-ой-ой-о-о-о-о-о-о-о-оййййй!!!!!!!! Как нам больно-то! Ай-яй-яй! Как же нам больно! Ну, поваляйся-покатайся, Ивашкиного мяса поевши… Гы-ы-ы-ы-ы-ы-ы.… …  А? Воды? Гы-ы-ы-ы-ы-ы… «Вино какой страны предпочитаете в это время дня?» Та-а-а-ак.… Ну… ну… ну… ай, вот умница… так… прилетели, на головку сели… да-да… отдышитесь, друг мой… конечно… вот платочек, ага… из носу капает… вот… во-о-о-от… ах, ты, мой маленький… ах, ты… ну, иди, иди ко мне… сюда… так… вот… иди, солнышко моё, иди, мой ласковый…  угу…  гм…  хм…  экгхм…  хркгмгхм…  м-м-м-м-м…  ма…  а…  а…  а…  а…  а-а-а-а-а-а-а-а-а…  алилуйя, алилуйя, али…
 — Фо… Фома…
 — Ой, Святые Слова Отца Нашего! Кто это перед нами, а? Кто?! Кто?! Матфеюшка, родненький! А я уж думал — всё впустую! Ан нет, вот он, братец мой родной!! Вылез! Вылупился!! Ну, дай я тебя ещё разик поцелую, дай!
 — Фома!
 — А? Что? Ой, Радетели Наши! И впрямь — Матфей! Кроме шуток, Матфей!! А где же Марк? Куда же он?… Как же.… Ой, ой, ой!!
 — Фома, прекрати это. Стыдно.
 — А? Что?! Кому стыдно-то? Мне?! Мне?! Они, значит, со мной в игрушки играют, а мне ещё и стыдно должно быть?!
 — Фома!
 — Ну, всё, всё, всё! Мудрость Твоя, я весь внимание!!
 — Фома, успокойся. Взгляни.
 — О… А?…
 — Как видишь, вопрос с репликатором решён. Или?…
 — Во.… Да я что! Мне же только…
 — Ну, не будем, не надо. Итак, всё остаётся на своих местах. Да?
 — А… Марк…
 — Марк Неизречённой Волею Отца Нашего замкнул круг.
 — А…
 — Надеюсь, вопросов нет?
 — Ну, как это.…  Хм.… Повезло, значит…
 — Ничуть.
 — Ничуть! Всем бы так — «ничуть»!
 — Далее…
 — Да?
 — Я пришёл внедрить в тебя полный телепортированный текст.
 — А что… уже?
 — Да. Всё прошло, как нельзя лучше.
 — Ага… тогда… что ж…
 — Но прежде я хотел бы внедрить в твой контур сознания вот что… Готов?
 — Ну, готов! чего нам…
 — Внедряю:


 НОСТРАДАМУС
 
На ветру заходили легко деревья,
Огоньки рассыпались колодой искр,
И седело, седело моё кочевье,
Ибо снег налетел, колковат и быстр…

Он кромсал черноту на куски-заплатки,
Он слепил наблюдателей и прохожих,
И любая снежинка играла в прятки
С хороводом подруг, на неё похожих…

Это было сродни человечьим играм!
Вот закончится эра, и все мы станем
Близнецами…  И наш хромосомный игрек
Будет иксом скакать на прокатном стане!

Будут люди, дымясь, выходить из печек,
Раскалённым болванкам давая фору,
И под молот уляжется человечек,
Принимая послушно любую форму!

Мастера-кузнецы, ухватив щипцами,
Будут нас окунать в ледяную воду,
И, стуча закалённейшими сердцами,
Мы научим природу любить свободу!!!

Мы её закуём в золотые латы,
И титановый ветер ударит справа,
И кристаллами снега падут фосфаты
На леса из иридиевого сплава!

Анилиновой ночи — луну из меди…
Горизонту чугунному — контур тяжкий…
Бедный Данте, божественных нет комедий —
Это дьявол ведёт нас в своей упряжке!

Он и будет смеяться — да что там будет! —
Он смеётся уже, и своей раскачкой
Дерева за окном неустанно будят
Нас, хозяев своих, поражённых спячкой!

Поздно…  поздно… созвездий мелькают мошки,
Огоньки рассыпая колодой искр,
И бессмысленно пялятся, как матрёшки,
Наши окна на снег, что колюч и быстр…

Я стою у окна — а глядеть снаружи:
Я стою за окном — и никак не лягу
В эту землю, где зреет железо стужи
И уходит тепло, как стихи — в бумагу…
 
 — Так это что же…
 — Фома, он имел право.
 — Да вижу я… Дураком только быть западло… Могли бы прежде…
 — Прежде? Прежде, Фома?! Да будет тебе! Ты и так тут… выглядел…
 — Гм.… Хм.… Да ну.… С детства в дерьме вожусь.…  Куда уж послали! Давай, что ли, текст-то весь.
 — Даю.
 
 ……………………………………………………………………………
 
 — Отец Мой… Воля Твоя…
 — Видишь? Он даже тебя видел. Как ты тут… геройствовал…
 — Матфей… а… это… теперь-то, как он…  как они… … там?
 — Теперь они начнут всё снова. Марк поможет.
 — А! И часы его…
 — Там.
 — Там?
 — Там. Останутся в нём. Навсегда.
 — Да будет так, Матфей!
 — Да будет так, Фома!
 — Аминь…
 — Аминь!
 
 7
 
 С самого утра над городом поплыл невыразимо прекрасный сентябрьский день. Мы жили теперь на девятом этаже. Новая квартира ещё не совсем отдышалась после ремонта, но уже давно приняла нас как своих детей и щедро обдавала всё новыми всплесками тепла и любви.
 До нас здесь жили странные люди — бездельники и житейские хитрецы, промышлявшие мелким жульничеством и умудрявшиеся выжимать деньги из воздуха. Они нигде и никем не работали, спали до 12 часов дня, целыми днями сидели у телевизора, посылая за продуктами своего сына, умственно отсталого доброго мальчика 14 лет. Мы купили эту квартиру, едва взглянув на неё, потому что Маша сразу увидела в ней всё, что открылось нам много позже и постепенно; у Маши вообще был такой дар — видеть то, что изначально видит только сердце…
 Конечно, хитрецы-мудрецы, почуяв наш живой интерес к квартире, не преминули обмануть нас во всём, в чём только сумели, извлекая выгоду из каждого нашего слова и дела: нудная возня с документами, череда подачек бывшим жильцам (только чтоб отстали уже, наконец, ради Бога, съехали и выписались) и ремонт тянулись бесконечно долго…
 Маша была на последнем месяце беременности — в октябре мы ждали сына — а тут всякая нервотрёпка…
 В конце концов, мы воцарились в своих новых хоромах, и никак не могли нарадоваться этому повороту жизни.
 Больше всего в нашем новом жилье нам нравились большие окна и эркер — весь день свет потоками лился в нас прямо из распахнутого неба. А по вечерам море огней, затопившее пол-Москвы, завораживало и нас, будто обещало впереди что-то невыразимо таинственное и важное…
 В этот день, о котором я пишу, мы решили дать себе отдых и поехать куда-нибудь за город: надо же было, как следует, попрощаться с летом, которого мы и не видели в наших хлопотах и заботах.
 Была суббота, но, как ни странно, мы без всяких пробок и задержек выехали из Москвы и поплелись себе по Горьковскому шоссе, решив остановиться, где и когда захочется.
 Я вёл машину осторожно; я вообще ужасно боялся за Машу.
 Мы жили вместе уже 14 лет и, конечно, хотели ребёнка, но всё как-то не решались: мы были, скажем так, не совсем молоды, у каждого из нас было много чего за плечами, а ребёнок не шутка, что там говорить…
 Но здесь как-то всё сложилось само собой.
 После моего возвращения из последней командировки в Германию, поздней осенью прошлого года, дела на фирме вдруг пошли чудо как хорошо. Моё начальство почему-то приписало мне главную роль в этом прорыве: меня повысили, дали большую премию и вообще положили хорошие деньги и пообещали, что это — только начало, знай, мол, развивай успех, не останавливайся на достигнутом. Маша же всегда хорошо зарабатывала, так что в материальном смысле мы достаточно сильно и быстро продвинулись вперёд: и квартиру смогли купить, и ремонт сделать, и даже далеко не всё потратить.
 К тому же — мы нечасто говорили об этом, но оба это чувствовали — наша любовь, и без того яркая, с прошлой осени как-то вдруг вспыхнула новым сильным огнём.…  Когда мы с Машей гуляли или шли куда-то по своим делам я часто ловил на нас внимательные и иногда удивлённые взоры прохожих: видимо, наш возраст — я же совсем седой — не соответствовал по их представлениям выражениям наших лиц.
 И когда мы зимой узнали, что Маша беременна, мы ничего не испытали, кроме сильнейшей радости, и нами овладела спокойная уверенность в том, что всё будет хорошо.
 Да и доктора нас успокоили, взяв Машу под постоянную опеку.
 Я мог с полным основанием назвать себя совершенно счастливым человеком.
 Моя научная работа обещала триумфальную защиту диссертации.
 В ближайшей перспективе стояло издание книги, на которую уже был ажиотажный спрос.
 Стихи и песни шли сильной ровной чередой.
 Приглашения на семинары и конференции, предложения выпуска сольных альбомов, презентации аппаратуры, приёмы и консультации — всё это захватило меня неудержимым потоком и несло куда-то за горизонт.
 Иной раз я уже сам не мог ответить себе на вопрос, кто я: врач? исследователь? философ? преподаватель? поэт и бард?
 Одно я знал точно: что бы я ни делал и кем бы я ни был, я остаюсь самим собой только благодаря тому, что рядом со мной лучшая женщина в мире, моя любимая, моя бессмертная душа, моё горящее сердце, вся жизнь моя.
 Однако, была, конечно, и тень…
 Нет-нет, да и забирала она меня в плен, заставляя наедине с самим собой пытаться понять, что же происходит.
 Дело, видите ли, в том…
 Нет. Лучше — по порядку.
 Дело в том, что после возвращения из той самой командировки в Германию я никак не мог до конца собраться; было такое ощущение, что какая-то часть меня самого не вернулась тогда в Россию, а осталась там, в Дюссельдорфе.
 Грешным делом, я осторожно, но настойчиво и тщательно собрал справки, но ровным счётом ничего не добился: отзывы коллег и наших зарубежных партнёров полностью совпадали с тем, что помнил и чувствовал и сам я. Командировкой моей были очень довольны решительно все.
 Презентации и двухдневный семинар прошли блестяще и при беспрецедентном стечении слушателей со всех концов Германии. Даже из Швейцарии приехали два врача, а из Италии и Австрии — профессор медицины и какой-то всем известный целитель.
 Продажи нашей аппаратуры беспрерывно росли, и зримо вставал вопрос о необходимости запуска в производство нового модельного ряда аппаратов квантовой терапии.
 Несколько раз я даже серьёзно задумывался, а не болен ли я?
 Наконец, устав от этих бесплодных терзаний, я втайне от всех — и, конечно, от жены — пошёл на приём к моему старому товарищу, психотерапевту с большим стажем.
 Маше я сказал, что один мой клиент просит меня о консультации у него на дому и что я не могу ему отказать в силу его преклонного возраста.
 Я пришёл, как и было условлено, домой к своему коллеге в тот майский пятничный вечер, когда вся его шумная весёлая семья дружно съехала на дачу.
 Он, как всегда, тепло, по-братски, принял меня и усадил за щедро накрытый стол, пошутив, что не дай Бог ему дожить до того дня, когда он будет вынужден кормить меня не вкуснейшим домашним штруделем, а антидепрессантами!
 За чаем я и рассказал ему всё, без утайки.
 Уже по ходу своего рассказа я вдруг почувствовал, как гора спала у меня с плеч. Так мне стало хорошо и спокойно, так вольно хлынул воздух мне в грудь, что я и рассказ-то связно закончить не смог: махнул рукой да рассмеялся от души!
 Мой товарищ не преминул ко мне присоединиться, и попрощались мы, уже непрерывно хохоча, вышучивая мой «подростковый идиотизм» (термин моего друга), вернувшийся ко мне на базе неверия своему собственному неслыханному счастью.
 Посмеиваясь, я вышел из гулкого подъезда в майскую сумеречную теплынь.
 Позвонил по мобильнику Маше, сказал, что скоро буду дома.
 Во дворе гуляли люди.
 Пожилая дама с собачкой, окликнув меня, спросила, который час.
 Я посмотрел на часы.
 Видимо, лицо моё страшно и внезапно изменилось, потому что дама отшатнулась от меня, и краем глаза я увидел, как она, подхватив своё гавкающее чудо, затрусила куда-то прочь.
 Собственно, мне это было совершенно безразлично, потому что нечто совсем другое, страшное, бездонное и чёрное, как адова тьма, встало передо мной во весь свой рост и упёрлось в небо.
 Часы.
 Я не помнил, откуда они взялись.
 Я мог совершенно определённо сказать, что ношу эти часы уже давно; с большой долей уверенности я даже мог сказать, что я прилетел в них тогда, поздней осенью, из Германии…
 Но я их не покупал, мне их никто не дарил, я решительно не мог вспомнить, как они появились в моей жизни!
 И как так получилось, что я всё это время носил эти часы и только сейчас вдруг осознал, что происхождение их мне неведомо?!
 А ведь часы-то, при всём при том, были непростые: мало того, что сияли они золотом с красноватым отливом, они ещё и ничего о себе не сообщали — ни фирменного знака на циферблате, ни единой надписи на задней крышке!
 С этой минуты я потерял покой и сон.
 Собственно, вовсе не часы эти несчастные волновали меня более всего — другая ужасная мысль не давала мне ни минуты продыху.
 Я никак не мог понять, почему Маша ни тогда, когда я приехал из Германии, ни когда бы то ни было после, ни разу не спросила меня про эти часы.
 Маша! Моя Маша!
 Маша, от внимания которой вообще никогда ничто не ускользало!
 Маша, для которой не существовало мелочей!
 Конечно, я мог бы спросить себя и о том, почему вообще никто из моих коллег на работе и никто из родственников моих и друзей не обратил никакого внимания на эти мои новые часы — но Бог с ними со всеми!
 Маша… Маша… Маша!
 Помню, вдруг  пришло мне в голову, что она потому не интересуется этими проклятыми часами, что, в отличие от меня, прекрасно знает, откуда они!
 Но тогда почему я этого не знаю?!
 Ну что мне было делать?
 Звонить в Германию нашим партнёрам, спрашивать, не вы ли это, люди добрые, подарили мне часики золотые с красноватым отливом?
 Ну что за бред, честное слово, посудите сами!
 Тогда я решил показать эти часы какому-нибудь часовому мастеру: вдруг что прояснится?
 Порекомендованный мне часовых дел кудесник, старик чудаковатого вида, засевший в маленькой частной мастерской на Садовом кольце, и вовсе выставил меня последним дураком.
 Повертев часы в жилистых крепких руках и осмотрев их под своей лупой со всех сторон, мастер крайне осторожно открыл заднюю крышку, изучил механизм и озадаченно хмыкнул:
 — Откуда они у вас, молодой человек, если не секрет?
 — Наследство! — брякнул я, проклиная свою непроходимую тупость.
 Старик отложил лупу, поставил крышку часов на место и протянул их мне сквозь окошечко:
 — Не извольте беспокоиться. Превосходный коллекционный штучный швейцарец!
 — Швейцарец? — переспросил я.
 — Именно. Причём, если я не совсем выжил из ума, швейцарец червонного золота. Состояние отличное. Даже странно для наследства. Хотя…
 — А… какой швейцарец? — выдохнул я робко, надевая часы, — там, видите ли, там фирмы нет… и не написано ничего…  сзади…
 Часовщик медленно встал и пристально и спокойно посмотрел на меня сквозь стекло загородки, блеснув сильными стёклами очков.
 — Простите, могу я узнать ваше имя-отчество? — поинтересовался он, помолчав.
 — Разумеется, — поспешно отозвался я, почему-то кивая, как заведённый болванчик, — можно просто по имени, Борис.
 — Очень приятно. Меня же зовут Матвей Матвеевич…
 — И мне.… И я…  — опять закивал я, изумляясь своей абсолютно неуместной, всё нарастающей робости.
 — Борис, видите ли, в чём дело, — веско заговорил мастер, не спуская с меня пристального взора чёрных тяжёлых, чуть выпуклых глаз, — экземпляр, как я уже сказал, коллекционный. Авторский. Уникальный. Если хотите — единственный в своём роде. Согласитесь, ставить или не ставить своё клеймо на эти часы было исключительно личным делом мастера, сделавшего их, не так ли? И позвольте дать вам один совет. Не стоит, поверьте, привлекать внимание к этим часам неуместными расспросами и ненужными изысканиями. Сами видите, где и когда мы с вами имеем счастье проживать. Как там, у Александра Сергеевича?…  «Не каждый Вас, как я поймёт…
 — … К беде неопытность ведёт!» — подхватил я, всё ещё не вполне овладев собою.
 — Именно, именно! — часовщик уже сидел на своём стуле и надевал на высокий мощный лоб свою неизменную лупу на чёрном шнурке. — Носите на здоровье ваше уникальное наследство, благодарите того, кто вам его оставил, и часы сослужат вам добрую службу, поверьте!
 — Простите… спасибо… до свидания…  — пробормотал я, прощаясь и взбегая вверх по узкой тёмной лестнице.
 — Всего доброго, — глухо донеслось из-за перегородки.
 Больше я никаких попыток узнать что-либо о часах не предпринимал, но беспокойство моё всё нарастало.
 Маша несколько раз принималась расспрашивать меня, что со мною, но я отделывался шутками да ссылками на усталость и на всегдашнюю мою озабоченность её состоянием, и она всякий раз успокаивалась.
 Или делала вид, что успокаивалась…
 Так мы с ней и дожили до этого чудного сентябрьского дня: я — абсолютно счастливый, но с гвоздём в сердце; она — тоже, как мне виделось, счастливая и уже погружённая полностью в своё скорое материнство…
 Не знаю сам почему, но я именно в этот день оставил свои знаменитые часы дома — не специально, просто так получилось…
 Дорога была свободна… чистая даль осеннего неба с растворённой в нём тонкой печалью летела над нами.
 Мне было так хорошо и спокойно в эту минуту, что я тихо заплакал, стиснув зубы и покосился на Машу: не видит ли она?…
 Не хватало ещё, Господи…
 Честное слово, как последний дурак!
 Но я напрасно волновался: Маша спала.
 Я тихонько припарковался на обочине и заглушил двигатель…
 Мне вдруг невыносимо захотелось глотнуть коньяку и выкурить сигаретку…
 Много лет назад, когда мы встретились с Машей, она поставила непременным условием всей нашей дальнейшей жизни, что я немедленно брошу пить и курить.
 И я бросил.
 В один день.
 И с тех пор в рот не брал ни капли спиртного и даже не смотрел на курево.
 Но иногда, в минуты душевного волнения, былая жажда разжигалась во мне, и тогда я начинал думать о чём-нибудь важном и неотложном, чтобы отвлечься…
 Я осторожно вышел из машины, прикрыл дверь и прошёлся вперёд по обочине.
 Редкие чахлые берёзки стояли как вкопанные — ни ветерка не было в этот день, щедро облитый уходящим от нас до весны солнышком.
 Справа и слева от шоссе тянулись деревянные старые дома: покосившиеся, вросшие в землю, обросшие кривыми сараюшками да полусгнившими пристройками; но уже немало было и построенных или строящихся крепких, белого кирпича, особнячков с антеннами спутникового телевидения: Москва всё же была совсем рядом, и люди здесь жили не так уж плохо; известное дело, Москва — это не Россия, как-никак, деньги-то все здесь вертятся — кое-что и перепадает простому люду.
 В небе, разлинованном бледнеющими самолётными дорожками, показался птичий клин, потом другой…
 Стараясь успокоиться, я глубоко вдыхал свежий воздух, хотя какая уж там свежесть на обочине шоссе; машин, правда, по-прежнему было немного, и, в сравнении с Москвой, можно было говорить хоть о какой-то свежести…
 Мало-помалу я пришёл в себя: сердце перестало дрожать и слёзы ушли.
 Поглядывая время от времени на Машу через лобовое стекло машины, я видел, что она спит ровным глубоким спокойным сном; один раз мне даже почудилась улыбка на её лице…
 Я решил ещё немного пройти вперёд и даже сделал насколько шагов по обочине, как вдруг сзади, откуда ни возьмись, вынырнула патрульная машина ГИБДД. Плавно обогнув меня, машина съехала на обочину. Я успел заметить, что номерной знак машины — 0023. Точно такой же номер — 23 — выведенный большими синими цифрами, красовался на правом борту белых «Жигулей». Водитель в форме с офицерскими погонами вышел из машины и пошёл ко мне.
 Мне снова стало нехорошо, но уже совсем по-другому: всегда я боялся «гаишников» и сделать с собой ничего не мог.
 — Здравствуйте! — улыбаясь и небрежно козыряя мне, бодро сказал офицер. — Капитан Фомичёв, седьмой полк ДПС, документики ваши попрошу!
 — День добрый! — с готовностью и явным облегчением отозвался я, поняв, что никаких правил, видимо, не нарушил. — Пожалуйста!
 — Отдыхаете, Борис Борисыч? — спросил капитан, бегло перелистывая чёрную книжечку с моими документами.
 — Да вот, прогуливаюсь, — отозвался я, уже совершенно успокоившись, — стою на страже мирного сна жены!
 — А где жена-то? — всё с той же улыбкой спросил капитан, возвращая мне документы.
 — А вот… — я обернулся, чтобы показать на машину, и увидел, что Маша уже вовсе не спит, а медленно идёт в нашу сторону, тоже улыбаясь светло и спокойно.
 — Ну что ж вы за страж такой? — добродушно хохотнул капитан, — говорите — спит, а она уже вон где!
 — Старею я, видно, товарищ капитан, раз за женой уследить не могу…
 — Да нам с вами дай Бог за собой уследить… Всего доброго!
 — Счастливо, товарищ капитан! — я почему-то не хотел, чтобы он ушёл прямо сейчас. — Надеюсь, у меня всё в порядке с документами?
 — Всё у вас в порядке! — бросил капитан уже через плечо. — Абсолютно всё!
 — До свиданья! Удачи!
 — И вам не хворать!
 Капитан сел в машину и завёл мотор.
 Я хотел посмотреть, как он будет уезжать, но тут Маша подошла ко мне сзади и тихо взяла под руку:
 — Что-то случилось, дорогой?
 — Нет, что ты, милая! — ответил я, осторожно обнимая её и крепко целуя в щёку, — обычная проверка документов…  Молодцы они, так и надо по нынешним временам.… Да и капитан — славный такой мужик.… Как ты? Поспала немного?
 — Ой, я так крепко уснула!… Снилась, правда, всякая белиберда…
 — А что именно, если не секрет?
 — Да ну… не хочу… Страсти какие-то.… Будто, я — это вовсе не я, а какая-то тень чёрная.… Стою на коленях, представляешь, плачу… умоляю о чём-то старика какого-то… Ф-ф-ф-фу… неприятно…
 — Не обращай внимания, милая! — я медленно повёл её обратно к машине. — Мой куратор на психфаке говорил мне, что сон — это физиологическое отправление души, и не более того!
 — Правда?
 — Ну да! И чем душа счастливее, спокойнее и полнее, тем больше она боится потерять это своё счастье. И именно во сне душа от этих своих страхов и освобождается.
 — О! Ну, тогда моя душа просто переполнена счастьем!
 — Надеюсь, дорогая!
 — Куда поедем?
 — Куда скажешь…
 — Тогда — домой, ладно? Чаю хочется… Но такого… домашнего…
 — Домой — так домой!
 Я немного проехал вперёд, осторожно развернулся в подвернувшемся кстати разрыве двойной сплошной линии, и мы поехали назад, в город.
 Мы долго молчали, а когда проехали под эстакадой окружной дороги, и я стал притормаживать у светофора, Маша посмотрела на меня, и я сразу тоже повернулся к ней, потому что я всегда чувствовал каждый её взгляд и жест:
 — Что, милая? Что-то не так?
 — Всё так. Я знаю, как мы назовём сына.
 Сердце моё вдруг вздрогнуло так сильно, что руки задрожали на руле, и я невольно весь сжался в комок:
 — Да? И как?
 — Мы назовём его Марком.
 В ту же секунду я услышал сильный короткий сухой и резкий треск в затылке, и как-то всё перед моим взором дёрнулось, мигнуло — и снова появилось, но уже более чётко, что ли.
 — Я забыла дома часы, — сказала Маша,— интересно, сколько времени сейчас?
 – Я тем более не знаю этого, Машуль, — отозвался я. — Починить часы в машине я всё не соберусь никак, в автосервис сдаваться надо, компьютер барахлит. А купить мне часы мы с тобой оба всё никак не соберёмся. Как потерял тогда в Турции, в море, так и хожу без часов. Я, конечно, привык, да и не наблюдают счастливые часов, как известно.… Но…
 — Я даже знаю, когда он родится, — тихо перебила меня Маша.
 — Что-что? — переспросил я, плавно обгоняя чёрную «Волгу» сразу после светофора.
 — Наш сын родится 23 октября.
 — Откуда ты… почему?…
 Маша тихо засмеялась:
 — Знаю, и всё!
 — Что ж, — я снова вывел машину на правую полосу, чтобы не ехать слишком быстро, — двадцать три… Мог бы и до моего дня рождения дотянуть! Но мне нравится это число. В сумме — пятёрочка! А мы с тобой и живём на пятёрочку, да, милая?
 — Мы-то? — переспросила Маша весело. — Да мы с тобой на всю десяточку живём, зайчатина!
 Мы оба рассмеялись.
 Я ткнул кнопку на магнитоле. Мягкий джаз вкрадчиво полился из динамиков…
 Дома было чудо как хорошо!
 Мы пили чай, слушали музыку, легко и весело болтали ни о чём…
 Наш общий любимец, добродушный, ленивый и толстый кот-британец Лука, уловив наше настроение, принимал уморительные позы на ковре и душераздирающе зевал, утробно мяукая.
 Потом мы сели на диван в нашей комнате и стали смотреть в окна эркера…
 Ночь заключила Москву в прохладные объятья, и трудно было сказать, где находят свой тихий конец огни огромного города и где начинаются звёзды…
 — Нам нужно купить тебе осенние туфли, дорогой, — тихо вздохнула Маша.
 — Купим.
 — И куртку. Твоя куртка уже никуда не годится.
 — Ну, и куртку купим.
 — А самое главное, милый мой повсеместно известный доктор и пронзительный поэт, нам надо, наконец, и впрямь купить тебе часы!
 — Швейцарские? — выдохнул я, зарываясь лицом в душистые и тёплые волосы жены.
 — Конечно, швейцарские, — отозвалась Маша, — какой-нибудь коллекционный штучный экземпляр червонного золота!
 — Дай я посмотрю на тебя, милая! — я с трудом оторвался от неё и заглянул в её искрящиеся глубокие глаза, — дай я посмотрю на тебя… подольше…
 — Подожди… постой…  — Маша мягко отстранилась от меня, облокотилась о большую диванную подушку, — вот мне хорошо… удобно.… Прочти мне… что хочешь…
 — Сейчас? Прямо сейчас? — переспросил я. — Мне кажется, тебе не стоит сейчас волноваться.
 — Да. Прямо сейчас. Пожалуйста. Я не буду волноваться.
 — Что же… даже не знаю…
 — Прочти «Эпитафию»…
 — «Эпитафию»?
 — Ага. Только не спеши…
 — Сейчас, дорогая.… Сейчас… вспомню только…
 
Я мог давно сойти на нет,
Как на трамвайной остановке
Схожу, как сходит за банкет
Употребленье поллитровки

В подъезде, как подруге с рук
Сойдет измена между делом…
Но ни к одной из всех подруг
Я не был ни душой, ни телом

Всерьез привязан. Но подъезд —
Вот странность! — мне не стал приютом,
Что до трамвая, то проезд
Оплачен озлобленьем лютым

Того, кто, стиснут с трех сторон,
Четвертой дышит оробело…
— Нет выхода! — гласит закон,
Что красным выведен на белом,

— Нет выхода! — вот весь ответ
На судьбоносные вопросы…
Я мог давно сойти на нет,
Как вкус последней папиросы,

Как привкус крови на губах,
Прикушенных в пылу обиды,
Как все, о чем пишу в стихах,
Имея на бессмертье виды…
 
 — Ну, вот…
 Маша молчала и смотрела куда-то поверх меня, в окно…
 Я тоже молчал, боясь спугнуть в ней тишину и покой.
 — Знаешь, — сказала она вдруг ровным голосом, — а у нас новые соседи.
 — Да?
 — Я их видела вчера…  Вернее, не их, а его.…  Даже познакомилась…
 — Да?
 — Такой смешной… Высокий, сутулый, седой — почти, как ты…
 — А почему смешной?
 — Добрый день, говорит, сударыня, насколько я могу понять, мы — ваши новые соседи… Очевидно, говорю.… Здравствуйте, добро пожаловать… «А как вас звать-величать?» — спрашивает.… Ну, я представилась, тоже церемонно так, в тон ему, по всей форме.… А вас, говорю, как зовут, сударь?
 — И что?
 — А он так кланяется, знаешь, по-рыцарски, и говорит: «Иоанн!» Представляешь?
 — В смысле — Иван?
 — Да вот и я тоже переспрашиваю его: Иван, то есть? А по батюшке?
 — А он что?
 — Да представь себе — нет, говорит, именно что Иоанн, так и в паспорте записано, и по отчеству Иоаннович! Дед, говорит, начудил…родители начудили… так что ж теперь… Я, говорит, было хотел поменять имя на всем привычное, Иван Иванович, да потом вспомнил: чти отца своего и матерь свою — так и остался Иоанном. Впрочем, говорит, вы, ежели хотите, можете звать меня Иваном. Не обижусь нисколько! Смешно…
 — Может, он польских корней?
 — Да кто ж его знает, каких он корней.… Ох.… Спать я хочу, заяц, вот что.…  Постелил бы ты мне — вот бы славно было, а?
 — Конечно, конечно, милая! Я мигом…
 Я уложил Машу спать и погасил торшер, оставив лишь приглушённый свет настольной лампы.
 Мне нужно было ещё кое-что сделать по хозяйству, и я пошёл на кухню.
 На холодильнике висел большой календарь с фотографиями прекрасных видов Москвы.
 Календарь был открыт на октябре, и мой день рождения был подчёркнут Машиной рукой.
 Моя посуду, я, сам не зная зачем, начал в уме складывать цифры дня, месяца и года своего рождения: 31.10.1953.
 Получилось 23.

    III
 
    ИНФОРМАЦИОННЫЙ СЛОЙ
 
 Сила Твоя, Свет Веры Отцовой!
 Текст телепортирован.
 Внедрение полноценно.
 Архивирование и консервация осуществлены.
 Материализация доступна на носителе любого типа.
 Конфиденциальность сохранена.
 Наличие копий в слоях дольнего мира исключено полностью и абсолютно.
 Среда генерации текста деструктурирована.
 Увод объекта осуществлён полностью согласно Воле Твоей.
 Применено амнезирование.
 Деструкция сторонних объектов полностью адекватна.
 Милостью Предвечного Отца Нашего и Силою Твоею
 
 Ангел Утренний
 Ангел Полуденный
 Ангел Вечерний
 Ангел Ночной
 
 Круглая Печать
 
 11 декабря 2005
 
« Пред.




bergloga.ru статистика карта сайта

1